Эдвард Делбок – История человека, идущего к мудрости (страница 3)

И мама верила. И папа верил. Потому что верить было удобнее, чем вникать, докапываться и, не дай бог, обнаружить, что их сын превращается в одного из тех, о ком бабушка говорила с таким ужасом.

А потом настал день, который Алёша много лет вспоминал со жгучим стыдом, — день, когда он впервые предал.

В их компании был паренёк по имени Миша, Мишка Полозов. Тихий, застенчивый, с вечно испуганными глазами и нелепой привычкой заикаться, когда волновался. Мишка был младше всех на год, но Димка держал его при себе, потому что у Мишки был старший брат, работавший на складе, и через него иногда удавалось достать что-то интересное. Мишка смотрел на Алёшу с немым обожанием — он видел в нём «умного», человека из другого мира, который снизошёл до их компании. Алёша это чувствовал, и, стыдно признаться, это ему льстило.

В тот вечер они вчетвером сидели за гаражами — Димка, Алёша, Мишка и ещё один парень, Серёга Кольцов. Смеркалось. На расстеленной газете лежала начатая бутылка портвейна и горка конфет, которые Димка только что ловко стащил в гастрономе, пока продавщица отворачивалась к ящикам. Разговор шёл о том, что Димке нужны деньги — небольшой долг какому-то старшему парню, то ли из ПТУ, то ли ещё откуда.

— Сброситься надо, — сказал Димка, и в его прищуренном глазу мелькнул опасный огонёк. — У меня есть вариант. Тётя работает в доме культуры, там после спектакля в гримёрке сумки лежат. Можно зайти, пока никого.

Серёга хмыкнул. Мишка побледнел и начал заикаться сильнее обычного. Алёша слушал, и внутри у него всё сжималось в тугой узел. Он понимал, что это уже не прогул и не мелкое баловство. Это — черта. Но сказать «нет» значило бы в одну секунду потерять всё, что он с таким трудом выстроил: уважение Димки, чувство принадлежности, иллюзию свободы. Сказать «нет» значило бы вернуться в мир, где он опять «благополучный мальчик из хорошей семьи», а эти ребята будут смотреть на него как на предателя.

— Я тебя не заставляю, — сказал Димка, глядя прямо на Алёшу. — Но мы же команда, верно? Или ты с нами, или ты сам по себе. Решай.

Алёша выдержал паузу, чувствуя, как сердце колотится в горле.

— Ладно. Я с вами. Когда?

Он произнёс это, и в груди что-то оборвалось — та самая ниточка, которую он когда-то ощутил в восемь лет. Но он заткнул это чувство. Затолкал поглубже. Приказал себе быть взрослым и сильным.

Вечер операции выдался холодным и дождливым. Окна дома культуры светились жёлтым, внутри шёл какой-то любительский спектакль, слышались хлопки и обрывки музыки. Димка знал чёрный ход, знал, что тётя его выйдет покурить через сорок минут после начала. План был прост: Мишка стоит на стрёме с внешней стороны, Алёша — у двери внутри, а Димка и Серёга быстро обшаривают гримёрку. Алёша должен был кашлянуть, если увидит кого-то из взрослых.

Всё шло как по маслу. Две минуты, три, пять. Алёша стоял у поворота коридора, вжавшись в стену, и молился, чтобы никто не пошёл. Сердце грохотало в ушах. Ладони взмокли. И вдруг — шаги. Настоящие, твёрдые шаги. Из-за угла вышел мужчина в костюме, видимо, администратор или режиссёр. Он шёл прямо к гримёрке.

У Алёши была секунда. Одна секунда чтобы кашлянуть, предупредить. Мужчина прошёл бы мимо, Димка и Серёга успели бы выскользнуть через окно во внутренний двор. Но Алёша не кашлянул. Парализованный страхом разоблачения, он просто стоял и смотрел, как мужчина подходит к двери, распахивает её и кричит в темноту: «Эй! Кто здесь?!»

В коридоре мгновенно зажёгся верхний свет. Из зрительного зала, услышав шум, выбежали ещё люди. Димка и Серёга успели выпрыгнуть в окно и растворились в ночи. А Мишка Полозов, который стоял на стрёме снаружи, растерялся. Он не успел убежать, его схватили за шкирку, вызвали милицию. Алёша же, пользуясь суматохой, просто вышел через главный вход под видом зрителя, который «услышал крик и пошёл посмотреть».

В ту ночь он не спал. Лежал в своей кровати и пялился в потолок, прокручивая в голове каждую секунду. Он знал, что Мишка сидит сейчас в участке. Знал, что Мишка, который на него чуть ли не молился, примет весь удар на себя, потому что он младший, самый уязвимый и самый преданный. Алёша мог бы пойти и признаться. Мог бы сказать: я был с ними, я тоже виноват. Но он этого не сделал. Ни на следующий день, ни через неделю.

Мишку исключили из школы. Отца его, и без того пившего, после этого случая словно прорвало, и вся семья покатилась под откос. Алёша, узнавая об этом обрывками — через общих знакомых, через дворовые сплетни, — каждый раз чувствовал, как внутри что-то крошится. Он стал избегать Димку. Перестал ходить за гаражи. Замкнулся в себе.

Но падение на этом не остановилось.

Если предательство друга было первой серьёзной трещиной в его представлении о себе, то следующая ошибка и вовсе разбила это представление вдребезги.

Произошла она месяц спустя. Родители, видя, что сын «отбился от рук», решили принять меры. Папа ужесточил контроль: требовал, чтобы Алёша приходил домой не позже восьми, отчитывался о каждом шаге, показывал тетради с выполненными уроками. Это была та самая клетка, в которую Алёша боялся попасть больше всего. Реакция его была инстинктивной и яростной. Он решил мстить.

Отец, гордый своей ремонтной мастерской, впервые доверил Алёше кое-что важное. В доме появился сейф — небольшой, серый, с хромированной ручкой. Папа купил его для документов и наличных денег, которые теперь часто оставались дома, а не сдавались сразу в банк. Папа сам установил его в спальне и, смеясь, сказал: «Тут у нас касса взаимопомощи, Лёшка. На твою учёбу копим, между прочим».

Однажды вечером, когда родители ушли в гости к тёте Вере на другой конец города, Алёша остался один. Тоска, злость, стыд за Мишку и ощущение собственной ничтожности сплелись в груди в мучительный клубок. Ему хотелось какого-то действия — такого, которое докажет ему самому, что он никому ничего не должен, что он сам по себе.

Отец, запирая сейф, иногда оставлял ключ в верхнем ящике комода, под стопкой носовых платков. Алёша знал это, потому что несколько раз случайно видел. И теперь он, почти не думая, подошёл к комоду, сунул руку под платки и вытащил холодный, тяжелый ключ.

Сейф открылся с мягким щелчком. Внутри лежали пачки документов, пара сберегательных книжек и конверт. В конверте — деньги. Алёша пересчитал: двадцать пять рублей. Для пятнадцатилетнего подростка — целое состояние. Он взял десятирублёвую купюру, самую крупную, и спрятал в карман. Остальное аккуратно вернул на место.

Украденные деньги он потратил за два дня: купил друзьям мороженое, несколько пачек сигарет, сходил в кино на какой-то заграничный боевик. Тратил почти демонстративно, словно доказывая невидимому зрителю: вот, смотрите, я свободный человек, я делаю что хочу. Но в тёмной глубине души шевелился стыд. Он душил это чувство, загонял поглубже, убеждал себя, что родители заслужили: они лицемеры, они говорят о честности, а сами обсуждают за ужином, как обмануть налоговую и «урвать своё».

Пропажу заметили не сразу. Но когда отец всё-таки хватился, в доме разразилась гроза.

— Ты уверен, что не брал? — Голос отца звучал жёстко, но в нём слышалась плохо скрываемая боль.

— Да не брал я! — Алёша почти кричал. — Что вы все ко мне пристали? Может, ты сам забыл, куда положил? Вечно у вас бардак!

Он врал яростно, самозабвенно, почти наслаждаясь тем, как ладно выходит. Мама плакала на кухне. Бабушка качала головой и тихо шептала что-то про порчу и дурное влияние. А Алёша хлопнул дверью и ушёл в ночь, чувствуя себя одновременно героем и последним ничтожеством.

Он брёл дворами, запинывая пустую консервную банку, и холодный осенний ветер пробирал до костей. Хотелось плакать, но слёзы не шли — вместо них в груди копилась густая, тяжёлая ярость. На родителей. На школу. На весь мир. Но больше всего — на себя.

Поздно ночью, когда город затих и только редкие фонари качались от ветра, Алёша забрёл в старый парк. Тот самый, куда они когда-то лазали с Димкой. Скамейка, на которой они сиживали в кругу, зияла выломанными досками. Асфальт потрескался. Из-под корней старой липы торчал забытый кем-то окурок. И вдруг, глядя на всё это уныние, Алёша вспомнил старика с книжного крыльца.

Вспомнил так ясно, словно это было вчера: грязная рука, протягивающая половину хлеба, и спокойные, без осуждения, глаза. Тогда, в восемь лет, ему показалось, что он прикоснулся к какой-то большой и чистой правде. А что теперь? Что стало с тем мальчиком? Где его правда? Где его смелость?

Он сел на сломанную скамейку и обхватил голову руками. Впервые за несколько лет ему стало по-настоящему страшно. Страшно не от того, что его поймают или накажут, а от того, что он сам, своими руками, лепит из себя грязную, бесформенную глину. Он, который так презирал фальшь взрослых, сам оказался фальшивее всех.

— Кто я такой? — прошептал он в темноту.

Парк молчал. Ветер носил по асфальту жёлтые листья. Ответа не было, но в душе впервые после долгих месяцев глухоты шевельнулось что-то живое — то ли совесть, то ли память о том вопросе, с которого всё началось.

Домой он вернулся только под утро. Родители не спали. Мать, с красными от слёз глазами, бросилась к нему в прихожую. Отец стоял у окна, скрестив руки, и в его лице читалась не злость, а страшная, почти физическая усталость. Алёша молча снял ботинки, прошёл к себе в комнату и рухнул на кровать.