Эдвард Делбок – История человека, идущего к мудрости (страница 2)

Старик за всё это время не пошевелился. Он даже не посмотрел на женщину в дорогом пальто и не поднял глаз на беспомощно оглядывающегося мальчика. Он сидел всё так же неподвижно, дожёвывал свою половину и глядел на голубей, которые с радостным гульканьем бросились на упавшее угощение. Бабушка для него словно не существовала — или существовала, но была не громче ветра, не значительнее осенней мухи.

— Домой! И чтоб я больше не видела тебя рядом с такими! — Бабушка тащила Алёшу вниз по улице, крепко сжимая его ладонь. Её шаги были быстрыми, нервными. Она всё оглядывалась, будто боялась погони.

Алёша, спотыкаясь, шёл за ней, но на углу всё-таки оглянулся. Старик сидел на том же месте, сгорбившись, и теперь крошки с его ладони падали голубям прямо под ноги. На секунду их взгляды встретились. Старик не улыбался и не хмурился. Он смотрел спокойно, открыто, без тени осуждения — ни к бабушке, ни к мальчику. В его глазах читалось то самое знание, которое Алёша тогда не мог назвать, но запомнил навсегда: знание о том, что люди часто боятся не того, что по-настоящему опасно, а того, что им непонятно.

Бабушка дёрнула его за руку ещё раз, и старик исчез за поворотом.

Весь оставшийся день прошёл под знаком суматохи. Дома Алёшу заставили трижды вымыть руки с мылом, бабушка позвонила маме, и в трубке долго звучали возбуждённые, тревожные интонации. «Грязь», «педикулёз», «мало ли что» — слова сыпались, как сухие горошины. Папа, вернувшись с завода, хмуро выслушал доклад и коротко сказал: «Повезло, что просто хлеб. Больше чтобы один не бродил». Никто не спросил у Алёши, что он сам почувствовал. Никто не поинтересовался, захотел ли он есть или ему просто стало тепло от протянутой руки.

Алёша сидел за ужином молча, глядя в тарелку с рисовой кашей. Аппетита не было. Перед глазами стояла одна и та же картина: морщинистая рука, протягивающая половину последнего куска, и бабушка, двумя пальцами швыряющая этот кусок в грязь. Он пытался сложить в голове простой пазл: у старика явно не было ни дома, ни денег, ни еды. Но он отдал половину того, что имел, мальчику, у которого дома была полная хлебница. Почему? Зачем? И почему бабушка, которая всегда учила быть добрым, велела это выбросить? Где же правда?

В детской душе эти вопросы ещё не обрели чётких формулировок. Они жили на уровне ощущений — смутного, но настойчивого беспокойства, которое поселилось в груди крошечным зёрнышком. Алёша не мог его выплюнуть или выковырять. Он просто знал: что-то в мире устроено не так, как ему рассказывали. Есть какая-то тайна, которую он пока не разгадал.

Поздно вечером, когда в квартире погас свет и наступила тишина, нарушаемая лишь привычным посапыванием родителей за стеной, Алёша залез в карман своей куртки, которую бабушка забыла вытряхнуть. Пальцы нащупали маленький комочек. Это были те самые крошки чёрного хлеба, которые остались после того, как бабушка вырвала кусок. Несколько крошек прилипли к подкладке. Алёша высыпал их на ладонь, рассмотрел в слабом свете уличного фонаря, падающем из окна. Обычные крошки, ничего особенного. Но для него они вдруг стали драгоценнее всех марок и фантиков.

Он аккуратно пересыпал их в маленькую жестяную коробочку из-под леденцов, которая хранилась у него под подушкой для сокровищ. В груди что-то теплело и одновременно щемило. Он дал себе слово: когда вырастет, обязательно узнает, почему мир так странно устроен и где живёт та простая, бесстрашная правда, с которой старик на крыльце протянул ему хлеб.

А потом он заснул.

И снилась ему бесконечная осенняя дорога, уходящая за горизонт, серое небо и звонкое воркование голубей. По этой дороге он шёл босиком, и мелкие камушки покалывали пятки, но идти было почему-то радостно. А впереди, не оборачиваясь, шагал незнакомый старик в вытертом пальто, и за спиной у него, словно крылья, развевались полы, пахнущие дымом, яблоками и ржаным хлебом. Алёша хотел догнать его и спросить о чём-то важном, но никак не мог сократить расстояние. Лишь слышал, как ветер доносит обрывки низкого, спокойного голоса: «На, поешь... поешь...»

Это было самое первое семя. С него всё и началось.

Глава 2. Глина. Юность, полная ошибок

Семь лет — срок огромный. Для ребёнка, перешагивающего порог юности, это целая вечность, умещающая в себя распад прежнего мира и мучительное рождение нового. Алёша встретил своё пятнадцатилетие не тем мечтательным мальчиком, что когда-то прятал хлебные крошки в жестяную коробочку, а угловатым, вытянувшимся юношей с ломающимся голосом и колючим, всё подвергающим сомнению взглядом. Коробочка всё ещё лежала где-то на дне ящика с детскими вещами, но он о ней почти не вспоминал. Вопрос, посаженный в душу стариком на книжном крыльце, никуда не делся — он разросся, пустил корни и превратился в беспокойное, зудящее чувство, что мир вокруг устроен неправильно, лживо, нечестно.

Родители, сами того не замечая, щедро подкидывали дров в этот костёр. Папа, всё такой же мастер на все руки, теперь работал уже не на заводе, а в небольшой ремонтной мастерской, которую открыл вместе с приятелем. Дела шли неплохо. В доме появились новые вещи: цветной телевизор, импортный магнитофон, финский сервант со стеклянными дверцами, за которыми выстроилась парадная посуда. Папа теперь чаще говорил о деньгах, о выгодных и невыгодных заказах, о том, что «клиент всегда норовит обмануть», а «честному человеку трудно пробиться». Его любимой присказкой стало: «Жизнь — это борьба, Лёшка. Кто не вертится, того вертят».

Мама по-прежнему работала в музыкальной школе, но всё чаще жаловалась на усталость, на неблагодарных учеников, на то, что её таланты никто не ценит. Вечерами она вздыхала над классными журналами, а потом садилась к телефону и долго обсуждала с подругами, кто на ком женился, кто кому изменил и сколько стоят сапоги в новом универмаге. Слово «прилично» из её лексикона окончательно вытеснило все остальные мерки вещей.

Бабушка, навещая их по воскресеньям, всё так же поджимала губы, но теперь у неё появились новые темы: опасная молодёжь, ужасная мода, непочтительность и грядущий развал всего святого. Алёша ловил себя на мысли, что все трое — любящие его, безусловно, — говорят о чём-то бесконечно далёком от той правды, которую он когда-то смутно ощутил в руке, протянувшей чёрный хлеб. Их правда была удобной, упакованной в слова-фантики, пригодной для защиты своих границ, но абсолютно бесполезной для того, чтобы понять мир по-настоящему.

И тогда Алёша начал бунтовать.

Бунт его поначалу был тихим, внутренним, почти научным. Он с жадностью набросился на книги, которые раньше обходил стороной. В городской библиотеке, записавшись сразу в три секции, он брал всё подряд: фантастику, приключения, а потом, добравшись до запылённых стеллажей с философией, — и её тоже. Он проглатывал страницы, часто не понимая и трети прочитанного, но остро чуя за сложными словами отголоски того самого вопроса. Ему казалось, что вот-вот, ещё одна книга, ещё одна прочитанная глава — и пазл сложится. В своём дневнике, который он прятал под матрасом, Алёша писал: «Взрослые не знают ответов. Они только притворяются. Я должен найти ответы сам. Я не буду как они».

Но книжная мудрость плохо сочеталась с кипящей внутри юношеской энергией, и в какой-то момент знание перестало утолять голод. Ему захотелось жизни: настоящей, горячей, ошибающейся. Захотелось проверить мир на прочность — и себя вместе с ним.

В девятом классе Алёша сошёлся с компанией, которая в школьных коридорах именовалась не иначе как «трудные». Возглавлял её Димка Рыжий, второгодник, сын местного таксиста, парень с вечно прищуренным глазом и удивительным талантом организовывать неприятности. Рядом с ним всегда ошивались трое-четверо ребят, преимущественно из неблагополучных семей, и вот теперь к ним прибился ещё и Алёша — мальчик из «приличной» семьи, который сам не знал, что здесь ищет.

Понимание пришло не сразу. Димка обладал тем, чего Алёше отчаянно не хватало: абсолютной, животной уверенностью в своём праве брать от жизни всё без оглядки. Он не мучился вопросами. Он действовал. И на какое-то время Алёше показалось, что вот она — свобода, вот оно — умение не прогибаться под фальшивые правила. Позже он поймёт, что принял цинизм за силу, а наглость за честность, но тогда, в пятнадцать, разница была почти неразличима.

Первые шаги были мелкими, почти безобидными. Прогулять скучный урок литературы и курить в школьном подвале, ощущая себя заговорщиком. Забраться вечером в городской парк, который давно закрыли на реставрацию, и сидеть на полусгнивших скамейках, распивая дешёвое вино, украденное Димычем из отцовских запасов. Врать родителям о том, где был и с кем, — сначала с замиранием сердца, потом всё легче, всё привычнее. Ложь оказалась удивительно удобным инструментом. Она не требовала объяснений, она защищала от допросов, она давала свободу.

— Ты где пропадал до десяти? — спрашивала мама, и в голосе её звенела всё та же тревога, что и много лет назад на крыльце книжного магазина.

— У Сергея уроки делали, алгебра трудная, — отвечал Алёша, стараясь не отводить взгляд. — Нам много задали.

— Точно?

— Ну мам.