Эдвард Делбок – Искусственный мир (страница 7)

Если его система могла предсказывать поведение нейросетей — почему бы ей не предсказывать поведение рынков? Рынки — это тоже паттерны. Сложные, хаотические, нелинейные — но паттерны.

Он написал прототип за неделю. Протестировал на исторических данных — данных, которые были в открытом доступе, ничего краденого. Результаты были… настораживающими. Система предсказывала движения рынка с точностью, которая выглядела невозможной. Семьдесят три процента. Семьдесят восемь. На некоторых инструментах — восемьдесят два.

Артём знал, что на реальном рынке будет хуже. Исторические данные — это зеркало заднего вида: можно увидеть, что было, но не то, что будет. И всё же.

Он открыл торговый счёт. Положил на него последние сбережения — сто двадцать тысяч рублей. Всё, что было.

Первая неделя: плюс одиннадцать тысяч.

Вторая: плюс двадцать три тысячи.

К концу первого месяца на счету было двести восемьдесят тысяч.

Артём смотрел на цифры и чувствовал странное — не радость, не облегчение, а нечто холодное. Деньги. Он использовал свой гений, свою трёхлетнюю работу, свою мечту о совершенном мире — чтобы делать деньги. Это было похоже на то, как если бы Микеланджело использовал свои кисти, чтобы красить заборы. Не аморально. Не незаконно. Просто… мелко.

Но деньги были нужны. А мораль подождёт.

Он торговал шесть месяцев. Осторожно, дисциплинированно, без жадности. Система работала — не идеально, были потери, были просадки, но общий тренд шёл вверх. К концу полугода на счету было четыре с половиной миллиона рублей.

Этого было недостаточно. Для квантового нейроморфного процессора нужны были другие деньги.

Но это было начало.

Между тем жизнь продолжалась — та, внешняя, которую Артём считал декорацией.

Бабушка звонила раз в месяц. Голос слабел — ей было уже восемьдесят, артрит, давление, плохое зрение. Она спрашивала: «Ты кушаешь? Ты не болеешь? У тебя есть девушка?» Артём отвечал: «Да, нет, нет». В том же порядке. Бабушка вздыхала и рассказывала про соседей, про погоду, про цены на картошку. Артём слушал, и где-то глубоко внутри, под рубцовой тканью и слоями кода, шевелилось что-то тёплое и болезненное.

Отец… отец был где-то. Артём не звонил ему. Не потому что ненавидел — ненависть выгорела давно, оставив после себя лишь пепел и ровную, бесцветную пустоту. Он не звонил, потому что не знал, что сказать. «Привет, пап, как дела?» — бессмыслица. «Пап, я создаю искусственный интеллект, который изменит мир» — безумие. «Пап, я скучаю» — ложь. Или правда. Он не мог различить.

На работе всё шло своим чередом. «Ассистент-3» запустили, потом «Ассистент-4», потом начали разрабатывать «Ассистент-5». Сергей Валентинович получил повышение. Команда росла — новые лица, новые имена, которые Артём не запоминал. Он был старейшим сотрудником отдела, и новички смотрели на него с любопытством и лёгкой опаской — как смотрят на странного старика, живущего в конце коридора: вроде безобидный, но кто его знает.

Лина продолжала работать консультантом, хотя её контракт дважды продлевали — она стала незаменимой. Её знания о мозге, о нейроинтерфейсах, о взаимодействии биологических и искусственных систем были уникальными, и даже Сергей Валентинович, при всей своей одержимости ROI, понимал, что отпускать её нельзя.

Она и Артём продолжали свой странный танец — тот, у которого не было названия. Утренние прогулки. Обеденные молчания. Вечерний чай. Иногда — разговоры, которые начинались с нейронов и заканчивались вопросами, на которые нет ответов.

Однажды, зимним вечером, когда за окнами падал снег и город утопал в оранжевом свете фонарей, Лина спросила:

— Артём, ты когда-нибудь думал о том, что тебя делает человеком?

Он задумался. Не для виду — по-настоящему задумался, и это заняло почти минуту.

— Способность моделировать реальность, — сказал он наконец. — Строить в голове мир, которого нет, и действовать на основе этой модели. Животные реагируют на стимулы. Люди реагируют на предсказания. Мы живём не в настоящем — мы живём в будущем, которое сами придумали.

— А чувства? — спросила Лина.

— Чувства — это сигналы обратной связи. Они говорят модели, насколько её предсказания совпали с реальностью. Удовольствие — предсказание сбылось. Боль — не сбылось. Страх — предсказание негативного исхода. Любовь… — он замолчал.

— Любовь? — повторила Лина.

— Любовь — это… — он снова замолчал. Провод перегорел. Мысль, которая была ясной секунду назад, растворилась, оставив после себя только дымку и ощущение чего-то важного, ускользнувшего.

— Я не знаю, что такое любовь, — сказал он. Честно. Тихо. Без стыда и без гордости — просто констатация факта.

Лина смотрела на него. В её глазах — за стёклами очков, за нейробиологическим взглядом, за привычкой анализировать — было что-то, чего Артём не мог расшифровать. Не грусть. Не жалость. Что-то другое. Что-то, для чего у него не было алгоритма.

— Может быть, это не то, что нужно знать, — сказала она. — Может быть, это то, что нужно чувствовать.

— Я плохо чувствую, — ответил он.

— Я знаю, — сказала она. — Но ты чувствуешь. Плохо — но чувствуешь. Машина не чувствует вообще. В этом разница.

Он хотел сказать: Пока не чувствует. Но не сказал.

Они допили чай. Она ушла. Он поехал домой — к мониторам, серверам, гудящим вентиляторам. К «Генезису».

Но в метро, стоя в переполненном вагоне, держась за поручень — левой рукой, правая дрожала, — он поймал себя на том, что думает не о коде. Не о квантовых процессорах. Не о рекурсивном самосовершенствовании.

Он думал о Лине.

О том, как она наклоняет голову, когда слушает. Как поправляет очки средним пальцем — всегда средним, никогда указательным. Как её голос становится чуть выше, когда она говорит о чём-то, что её по-настоящему волнует. Как она сказала «я знаю» — и это «я знаю» было не осуждением, не диагнозом, а чем-то третьим. Чем-то, что означало: я вижу тебя таким, какой ты есть, и мне это нормально.

Его никогда раньше не видели таким, какой он есть. Он и сам себя видел плохо — как видишь лицо в запотевшем зеркале.

У меня нет на это времени, — подумал он привычно.

Но мысль прозвучала иначе. Тише. Менее убедительно. Как аргумент, который повторяли слишком много раз, и он истёрся, как монета.

Двери вагона открылись. Его станция. Он вышел.

И пошёл домой. К «Генезису».

Четвёртый год.

Деньги росли. Торговая система работала стабильно — Артём довёл её до автоматического режима, она торговала сама, без его участия, и каждый месяц на счёт капало от трёхсот тысяч до полутора миллионов. Он не тратил почти ничего — жил так же, как раньше: рис, макароны, яйца. Изредка курица. Деньги копились.

К концу четвёртого года на счету было тридцать два миллиона рублей.

Много — для обычного человека. Пыль — для того, что он задумал.

Квантовый нейроморфный процессор нельзя было купить — его не существовало. Нельзя было заказать — ни одна лаборатория в мире не взялась бы за такой проект для частного лица, без объяснения целей и без институциональной поддержки. Нужно было строить самому.

А для этого нужно было место. Оборудование. Материалы. Знания — не его профиля, а физики, материаловедения, криогенной инженерии.

Артём начал учиться. Снова. Как в детстве, когда он осваивал программирование по учебникам из интернета. Только теперь учебники были другие: квантовая механика, физика твёрдого тела, нанотехнологии, криогеника. Он читал по два-три часа в день — между работой в «НейроТех» и работой над «Генезисом». Сна осталось три-четыре часа в сутки. Иногда меньше.

Тело протестовало. Тремор в руке усилился — теперь дрожали обе. Появились головные боли — тупые, давящие, как обруч вокруг черепа. Зрение ухудшилось — он купил очки, дешёвые, в пластиковой оправе, похожие на Линины. Один раз потерял сознание в метро — просто отключился на несколько секунд, очнулся сидящим на полу вагона, а вокруг стояли люди и спрашивали, всё ли в порядке. Он сказал «да», встал, вышел на следующей станции. Проверился у врача — хронический недосып, стресс, дефицит железа, витамина D, и ещё половины таблицы Менделеева. Врач прописал витамины, восьмичасовой сон и отпуск. Артём купил витамины.

Он знал, что разрушает себя. Знал — как знают курильщики, что сигареты убивают. Знание не останавливает зависимость. А «Генезис» был его зависимостью — более сильной, чем никотин, чем алкоголь, чем всё, от чего люди привыкли бежать.

Потому что «Генезис» был не о нём. Он был о мире. О мире, который можно исправить. О мальчике на холодном линолеуме, которому можно сказать: «Не плачь. Мы вернёмся назад. Мы всё переделаем. Мама будет жива».

Это было больше, чем одержимость. Это было призвание. Или проклятие. Разница между ними — вопрос точки зрения.

Лина почти не видела его больше.

Он стал приходить на работу раньше — к семи утра, когда офис был ещё пуст. Уходить — ровно в шесть, не задерживаясь. Обедал за столом, не поднимая глаз от экрана — ел что-то, принесённое из дома в пластиковом контейнере, жевал механически, не чувствуя вкуса. На её сообщения отвечал коротко: «Занят», «Потом», «Извини».

Она пыталась пробиться.

Однажды — это был апрель, четвёртый год, — она подкараулила его у выхода из офиса. Стояла на ступеньках, скрестив руки, и ветер трепал её короткие тёмные волосы, и в свете заходящего солнца она выглядела… Артём не хотел думать, как она выглядела.