Эдвард Делбок – Искусственный мир (страница 6)

— Ты всё переводишь на алгоритмы.

— А ты всё переводишь на нейроны.

— Touché.

Они замолчали. Но молчание было другим — не пустым, а наполненным. Как пауза между нотами, которая делает музыку музыкой.

Артём поймал себя на мысли: Мне хорошо. Прямо сейчас, в этой секунде, сидя в пустом офисе с бумажным стаканчиком чая в руках и женщиной напротив, которая смотрит на него так, будто он — задача, которую она ещё не решила, но очень хочет.

И сразу за этой мыслью — другая, холодная, как укол: У меня нет на это времени.

Он допил чай. Поблагодарил. Ушёл домой — к мониторам, к «Генезису», к своей настоящей жизни.

Лина осталась сидеть в пустом офисе. Она смотрела на стаканчик, который он оставил на столе, и думала о том, что у некоторых людей броня настолько толстая, что они сами забывают, что под ней когда-то было что-то мягкое.

Шёл второй год работы над «Генезисом».

Артём перешёл к третьему столпу — самореференции. Это была самая сложная часть проекта, потому что она требовала не только технических навыков, но и философского понимания. Что значит — «система знает себя»? Что такое «модель самого себя»? Где граница между вычислением и осознанием?

Он читал. Читал всё: не только компьютерные науки, но и философию сознания, когнитивную психологию, феноменологию. Деннет, Чалмерс, Тонони, Нагель. Он читал «Что значит быть летучей мышью?» Нагеля и думал: А что значит быть нейросетью? Есть ли у неё «каково это»? И если нет — можно ли это создать?

Он строил модели. Одна за другой, десятками, сотнями. Большинство были тупиковыми — система замыкалась в бесконечной рекурсии, пытаясь моделировать себя, моделирующую себя, моделирующую себя, — уходила в бесконечность и вешалась. Или выдавала бессмыслицу. Или, что хуже всего, выдавала нечто, похожее на самоосознание, но при ближайшем рассмотрении оказывающееся имитацией — статистическим фокусом, а не настоящим пониманием.

Как отличить настоящее сознание от его имитации? Этот вопрос мучил Артёма по ночам. Он лежал на диване — тонком, продавленном, пахнущем потом и стиральным порошком, — и смотрел в потолок, и думал.

Тест Тьюринга не работает. Если система достаточно хорошо имитирует сознание, она пройдёт тест, не будучи сознательной. Это театр, не разум. Нужен другой критерий.

Он разработал свой. Назвал его «тест Вельского» — без ложной скромности, но и без гордости, просто для удобства. Суть теста: системе предлагается задача, для решения которой она должна изменить собственную архитектуру. Не может — именно «должна». Задача сконструирована так, что решить её в рамках текущей архитектуры невозможно. Если система осознаёт это ограничение, проектирует изменение и объясняет, почему именно это изменение необходимо, — она прошла тест. Она знает себя.

Идея была красивой. Реализация — кошмарной. Потому что для теста нужна была система, способная в принципе менять свою архитектуру — а именно её Артём и пытался создать.

Змея, кусающая свой хвост.

Он работал.

Квартира постепенно превращалась в лабораторию. Это происходило не сразу — не так, что он однажды проснулся и обнаружил себя в окружении проводов и серверов. Нет, это было медленное, органическое разрастание, как плесень или как город.

Сначала — три монитора на столе из двух кухонных. Потом — ещё один компьютер, купленный на кредитные деньги, поставленный на табуретку в углу. Потом — ещё один, и ещё, и ещё. Артём покупал подержанные серверы на интернет-аукционах, списанное оборудование из университетских лабораторий, видеокарты с майнинговых ферм — выработавшие ресурс, перегретые, ненадёжные, но дешёвые.

Через год квартира была забита железом. Серверы стояли вдоль стен, как книги на полке. Провода ползли по полу, как корни. Вентиляторы охлаждения гудели круглосуточно — ровный, низкий гул, который сначала мешал спать, потом стал привычным, потом — необходимым: в тишине Артём уже не мог уснуть.

Электричество стало проблемой. Старая проводка не выдерживала нагрузки — пробки вышибало по три-четыре раза в неделю. Артём вызвал электрика, заплатил ему за модернизацию щитка и за молчание. Электрик — пожилой мужчина с руками, перепачканными изолентой, — осмотрел квартиру, присвистнул и сказал:

— Ты тут майнишь, что ли?

— Вроде того, — ответил Артём.

— Ну-ну. Ты аккуратнее, а то спалишь дом.

Он был аккуратен. Насколько мог. Но иногда, поздно ночью, когда все серверы работали на полную мощность и температура в комнате поднималась до тридцати пяти градусов, а стены гудели от вибрации, он ловил себя на мысли: Если бы кто-нибудь зашёл сюда, он бы решил, что я безумен.

Никто не заходил.

Соседи жаловались на шум — он купил звукоизоляционные панели и обклеил ими стены. Соседи жаловались на жару — тёплый воздух от серверов шёл через вентиляцию в соседние квартиры. Артём установил систему охлаждения, которую собрал из кондиционера и промышленного вентилятора, купленных на свалке.

Счета за электричество сжирали треть его зарплаты. Аренда — ещё треть. На жизнь оставалось немного. Он перестал заказывать доставку — дорого. Перешёл на рис, макароны, яйца. Иногда — раз в неделю — позволял себе курицу.

Он худел. Бледнел. Тремор в правой руке стал заметнее. Под глазами залегли тени, и с каждым месяцем они становились глубже, как овраги, которые промывает дождь.

На работе это начали замечать.

— Вельский, ты нормально себя чувствуешь? — спросил однажды коллега из соседнего отдела, встретив его в коридоре.

— Да, — ответил Артём.

Коллега посмотрел на него с сомнением, но не стал настаивать. Люди обычно не настаивают. Им проще принять ложь, чем возиться с правдой.

На третий год он столкнулся со стеной.

Адаптивная архитектура работала. Самореференция — в зачаточном виде, но работала. Рекурсивный механизм — теоретически описан, частично реализован. Но всё это было программное. Софт. А софт был ограничен железом.

Обычные процессоры — даже мощные, даже GPU — не могли обеспечить то, что требовалось для настоящего рекурсивного самосовершенствования. Квантовые суперпозиции нельзя эмулировать на классическом оборудовании — можно симулировать, но симуляция квантовых систем на классическом компьютере требует экспоненциально растущих ресурсов. Чем больше кубитов — тем больше нужно обычных битов для симуляции. Двадцать кубитов — справится ноутбук. Пятьдесят — нужен суперкомпьютер. Сто — не хватит всех компьютеров на планете.

А для «Генезиса» нужны были тысячи кубитов. Может быть, миллионы.

Артём стоял у стены и смотрел на свою схему — три метра диаграмм и стрелок — и понимал: дальше без квантового процессора не продвинуться. Всё, что он мог сделать в рамках классических вычислений, он сделал. Дальнейший путь лежал через квантовые нейроморфные процессоры — первый столп, тот самый, который он отложил на потом, потому что для него нужны были ресурсы, каких у него не было и быть не могло.

Квантовый нейроморфный процессор. Устройство, которое не существовало нигде в мире. Которое нужно было не просто спроектировать, но и изготовить. А изготовление квантовых чипов — это не паяльник и не 3D-принтер. Это чистые комнаты класса ISO 1, криогенные системы, литографическое оборудование стоимостью в десятки миллионов, команды физиков и инженеров.

У Артёма была однокомнатная квартира с серверами и зарплата программиста.

Он сел на пол — стульев больше не было, он убрал их, чтобы поставить ещё один сервер, — и впервые за три года почувствовал нечто похожее на отчаяние.

Не отчаяние. Он не позволял себе отчаяния — это было бы слабостью, а слабость он ненавидел. Но что-то близкое. Тяжёлое, серое, давящее на грудь, как камень. Невозможность. Стена. Потолок.

Он сидел на полу среди проводов и гудящих серверов, и горячий воздух обдувал ему лицо, и пот стекал по вискам, и он думал: Может быть, Белозёров был прав. Может быть, я перегорю. Может быть, я уже перегорел — и просто ещё не заметил, потому что инерция вращения не даёт остановиться.

Он думал это — и одновременно знал, что не остановится.

Потому что за стеной — мир. Мир, где мама жива. Мир, где папа не пьёт. Мир, где ошибки можно отменить, и ни за что не нужно платить жизнью.

Он встал. Вытер пот. Сел за монитор.

И начал думать, где взять деньги.

Идея пришла ночью — как и всё лучшее в его жизни.

«НейроТех» разрабатывал систему предиктивной аналитики для финансового рынка. Проект был секретным — для избранных клиентов, крупных инвестиционных фондов. Артём не был в команде проекта, но имел доступ к внутренней сети компании — как старший разработчик, он имел права администратора, которые ему выдали три года назад и не удосужились отозвать.

Он мог… нет. Не мог. Не должен. Это было бы преступлением. Кражей интеллектуальной собственности. Уголовной статьёй. Всем тем, во что он не верил — не потому что считал себя выше закона, а потому что закон не успевал за тем, что он делал.

Он отбросил эту мысль.

Она вернулась через час.

Он отбросил её снова.

Она вернулась через двадцать минут.

На третий раз он позволил себе подумать. Только подумать. Не сделать — подумать.

Что, если использовать адаптивную архитектуру — его архитектуру, ту, над которой он работал три года — для анализа финансовых рынков? Не красть чужой код — написать свой. Использовать то, что он уже создал. Его нейросеть была лучше любой системы в «НейроТех» — он знал это точно, потому что видел их код и видел свой, и разница была как между калькулятором и суперкомпьютером.