Эдвард Делбок – Искусственный мир (страница 9)

— Когда будешь готов рассказать — позвони. Не когда будешь готов показать. Когда будешь готов рассказать. Есть разница.

Артём взял визитку. Положил в карман куртки. Кивнул.

И ушёл.

Он не знал, что Лина стояла у дверей ещё десять минут после того, как он скрылся за углом. Стояла и смотрела на пустой тротуар, и ветер трепал ей волосы, и в глазах было то выражение, которому Артём так и не смог найти названия.

Если бы он был нейробиологом, а не программистом, он бы знал.

Но он не был. И не знал.

Ангар поглотил его целиком.

Первые два месяца — ремонт. Артём нанял бригаду рабочих — молчаливых, нелюбопытных, предпочитающих наличные — и они залатали крышу, провели электричество (промышленное, трёхфазное, на 380 вольт), установили отопление и базовую вентиляцию. Артём работал вместе с ними — таскал материалы, держал лестницу, замешивал раствор. Руки покрылись мозолями. Тремор, как ни странно, уменьшился — физическая работа действовала лучше витаминов.

Когда рабочие ушли, он остался один. В пустом ангаре, пахнущем свежей краской и бетонной пылью, стоя в центре восьмисот квадратных метров, которые были теперь его. Не арендованной квартирой, где он ютился между серверами. Не офисным столом в опенспейсе. Его собственной территорией. Его лабораторией. Его миром.

Он стал обустраивать пространство. Методично, по плану, который нарисовал ещё месяц назад. Серверные стойки — вдоль левой стены, двенадцать штук, купленных на ликвидационном аукционе обанкротившегося дата-центра. Рабочая станция — в центре, три монитора (он не мог работать без трёх мониторов, это была единственная роскошь, которую он себе позволял), кресло (нормальное, ортопедическое — спина уже не прощала табуретки), стол (один, большой, не из двух кухонных). В дальнем углу — раскладная кровать, холодильник, микроволновка, электрический чайник. Минимум.

Он жил здесь теперь. Не формально — у него всё ещё была арендована квартира, но он появлялся там раз в неделю, чтобы забрать почту. Ангар стал его домом, его офисом, его вселенной.

Режим дня — если это можно было назвать режимом — выглядел так: подъём в шесть утра, кофе, работа до полуночи, иногда до двух. Перерывы — на еду (пятнадцать минут, три раза в день) и на прогулку (тридцать минут, вокруг территории завода, по разбитым дорожкам между ржавыми цехами, в любую погоду). Выходных не было. Праздников не было. Жизни за пределами ангара — не было.

Он работал над квантовым процессором.

Это было самое сложное, что он когда-либо делал. И самое одинокое.

Программирование — это разговор с машиной. Сложный, но разговор. Ты пишешь код — машина отвечает. Ошибка — ты исправляешь. Успех — ты двигаешься дальше. Есть диалог. Есть обратная связь.

Строить квантовый процессор в одиночку — это молчание. Месяцы молчания. Ты проектируешь чип на бумаге и в симуляторах. Ты заказываешь материалы — сверхчистый кремний, сверхпроводящие плёнки, криогенные жидкости. Ты собираешь установку — криостат, вакуумную камеру, системы экранирования от электромагнитных помех. И каждый шаг занимает недели, каждая ошибка отбрасывает на месяцы, и никто не может помочь, потому что никто не знает, что ты делаешь, и даже если бы знал — вряд ли понял бы.

Первый прототип чипа сгорел при охлаждении. Артём потратил на него четыре месяца работы и два миллиона рублей.

Он стоял у криостата, смотрел на обугленный кусочек кремния размером с ноготь — четыре месяца его жизни, сжавшиеся в чёрный прямоугольник, — и не чувствовал ничего. Совсем ничего. Ни злости, ни разочарования, ни даже усталости. Пустоту. Ту самую, которую он помнил с детства — пустоту мальчика, который пришёл домой из больницы и понял, что мамы больше нет.

Потом пустота прошла. Пришла мысль: Что именно сгорело? Почему? Какой параметр я не учёл?

Он разобрал криостат. Нашёл причину — недостаточная теплоизоляция на одном из контактов. Микроскопическая трещина в изоляционном слое, через которую просочилось тепло, и сверхпроводящий переход перестал быть сверхпроводящим, и ток разогрел чип до температуры, при которой кремниевая структура разрушилась.

Одна трещина. Один контакт. Четыре месяца.

Как одна цифра на шкале анестезии.

Артём сжал зубы. Выбросил сгоревший чип. Сел за стол и начал проектировать второй.

Второй прототип не сгорел. Он просто не заработал.

Третий — заработал, но нестабильно: квантовые состояния теряли когерентность через микросекунды, слишком быстро для любых осмысленных вычислений.

Четвёртый — стабильнее, но ограниченный: восемь кубитов, когда нужны были тысячи.

Пятый — двадцать два кубита, когерентность — четыреста микросекунд. Прогресс. Медленный, мучительный, оплаченный потом, деньгами и здоровьем, — но прогресс.

Между вторым и пятым прототипами прошёл год.

Деньги таяли. Торговая система всё ещё работала, но расходы на лабораторию росли быстрее доходов. Криогенный гелий стоил безумных денег. Сверхчистые материалы — ещё больше. Измерительное оборудование — ещё больше. Артём начал экономить на всём: перешёл с риса на самую дешёвую лапшу быстрого приготовления, отключил отопление в жилой зоне ангара (спал в спальном мешке, зимой — в двух), продал квартиру — ту самую однушку, которую больше не навещал — и вложил деньги в проект.

Он жил как монах. Нет — хуже монаха. У монаха есть община, молитва, смысл, данный извне. У Артёма был только «Генезис» — смысл, который он создал сам и который не мог разделить ни с кем.

Иногда, поздно ночью, когда ангар погружался в тишину — не абсолютную: серверы гудели, криостат тихо жужжал, где-то капала вода, — Артём лежал на раскладной кровати и смотрел в потолок, и чувствовал себя последним человеком на земле. Не метафорически — почти буквально. Весь его мир сжался до восьмисот квадратных метров бетона и металла. Люди за пределами ангара были абстракцией — он знал, что они существуют, как знал, что существуют далёкие галактики: теоретически, без эмоциональной связи.

В такие моменты он доставал телефон и открывал контакты. Лининое имя было третьим сверху — после бабушки и аварийной службы. Он смотрел на него. Иногда открывал окно набора сообщений. Курсор мигал в пустом поле.

Он ни разу не написал.

Что бы он написал? «Привет, я живу в ангаре и строю квантовый процессор, чтобы создать сверхразумный ИИ, который построит мир без ошибок, потому что моя мама умерла двадцать шесть лет назад, и я до сих пор не могу с этим смириться»? Это звучало… Он не знал, как это звучало. Безумно? Жалко? Правдиво?

Он закрывал телефон и возвращался к работе.

Визитка Лины лежала в ящике стола. Он не выбрасывал её. Но и не доставал.

Шестой год. Седьмой. Восьмой.

Прототипы становились лучше. Шестой — пятьдесят шесть кубитов. Седьмой — сто двенадцать. Восьмой — двести сорок. С каждой итерацией Артём понимал квантовую физику глубже, его руки становились увереннее, решения — элегантнее. Он учился на ошибках — как учится его адаптивная нейросеть. Итеративно. Рекурсивно. Болезненно.

К восьмому году он выглядел так, что при встрече на улице люди переходили на другую сторону. Худой — нет, тощий. Кожа серая, как бетон его ангара. Волосы — длинные, спутанные, собранные в хвост резинкой. Борода — неровная, клочковатая. Глаза — единственная живая часть лица: горящие, лихорадочные, слишком яркие для такого измождённого тела. Глаза человека, который видит то, чего не видит никто.

Ему было сорок два года. Он выглядел на пятьдесят пять.

Бабушка умерла на седьмой год. Тихо, во сне, в своей квартире в другом городе. Соседка позвонила Артёму и сообщила. Он поехал на похороны — впервые за несколько лет покинул город. Стоял у могилы в чёрной куртке, в которой жил и работал, и чувствовал, как что-то внутри него — последний тонкий корень, соединявший его с прошлым, с семьёй, с тем, что люди называют «обычной жизнью», — обрывается. Беззвучно. Окончательно.

На кладбище было холодно. Ветер дул с реки. Три человека пришли проститься — Артём, соседка и священник. Ни один из них не плакал.

На обратном пути, в поезде, он думал не о бабушке. Он думал о квантовой когерентности и о том, что если увеличить толщину экранирующего слоя на двенадцать процентов, можно добиться стабильности в три миллисекунды — достаточно для базовых операций рекурсивного самосовершенствования.

Он ненавидел себя за это. Секунду. Потом перестал.

Нельзя ненавидеть инструмент за то, что он — инструмент.

Он возвращался в ангар с чувством, которое было трудно назвать чувством — скорее это было отсутствие чувства. Анестезия. Ирония: он мечтал создать мир без боли, а сам давно перестал чувствовать боль. Или что-либо другое.

Только огонь. Только «Генезис».

Девятый год.

Он это сделал.

Десятый прототип квантового нейроморфного процессора — тысяча двадцать четыре кубита, интегрированных с нейроморфной сетью на основе мемристоров. Когерентность — восемнадцать миллисекунд. Не рекорд для квантовых компьютеров — но рекорд для нейроморфных квантовых систем, потому что таких систем до него не существовало.

Он назвал процессор «Зерно». Потому что из него должно было вырасти дерево.

Оставалось самое главное: соединить все столпы. Адаптивную архитектуру. Самореференцию. Рекурсивное самосовершенствование. Целеполагание. Протокол безопасности (который он так и не доработал — и знал это, и откладывал, и стыдился, и продолжал откладывать). Интерфейс. И «Зерно» — квантовую основу, на которой всё это должно было работать.