Эдвард Делбок – Дневник Целителя Душ (страница 8)
Она повернулась ко мне. Лицо мокрое от слёз, тушь размазалась – и при этом она была… красивой. Не гламурной красотой с обложек, а настоящей. Живой. Уязвимой.
– А вы научите? – спросила она.
– Я постараюсь.
Мы провели ещё двадцать минут, работая с техникой заземления. Марина была эмоционально истощена – после таких сессий важно не оставлять человека в «открытом» состоянии.
– Пять вещей, которые вы видите, – говорил я.
– Диван. Ваш диплом. Фикус. Окно. Ваши глаза.
Я проигнорировал последний пункт.
– Четыре вещи, которые вы слышите.
– Машины за окном. Тиканье часов. Ваше дыхание. Моё дыхание.
– Три вещи, которые вы чувствуете физически.
– Ткань дивана под пальцами. Воздух из кондиционера. Слёзы, высыхающие на лице.
– Два запаха.
– Ваш одеколон – он ненавязчивый, мне нравится. И… кофе?
– Я пил кофе утром.
– Хороший кофе. Не растворимый.
Я улыбнулся.
– Молотый. Эфиопский.
– Ценитель, значит.
– Скорее зависимый.
Она почти улыбнулась в ответ. Почти.
– И один вкус.
– Соль. От слёз.
Я кивнул.
– Как вы себя чувствуете сейчас?
Марина подумала.
– Легче. Странно легче. Как будто… как будто какой-то нарыв вскрылся.
– Это хорошее описание. Терапия часто похожа на хирургию. Сначала больно, потом – легче.
Она встала, одёрнула платье, посмотрела в маленькое зеркало на стене у двери. Скривилась.
– Боже, я выгляжу как панда. Злоупотребившая алкоголем панда.
– У меня есть салфетки.
– Я знаю. Вы расходуете их коробками. Наталья предупреждала.
Она взяла салфетку, промокнула глаза, посмотрела на своё отражение ещё раз. Потом повернулась ко мне.
– Андрей Викторович.
– Да?
Она помедлила. Что-то боролось в её глазах – хотела спросить и боялась ответа.
– Я вам нравлюсь? Как человек, а не как пациент?
Мир замер. Или это я замер – не уверен. Правильный ответ был очевиден: нейтральное, профессиональное «мы здесь не для того, чтобы обсуждать мои чувства». Это то, чему учат в институте. То, что написано в каждом учебнике по этике.
Я молчал слишком долго. Одну секунду. Две. Три. Достаточно, чтобы молчание стало ответом.
– Это… сложный вопрос, – сказал я наконец.
Марина смотрела на меня. Не отводя глаз.
– Это очень простой вопрос. Просто ответ, возможно, сложный.
Я выдохнул.
– Вы – моя пациентка. Моя задача – помочь вам. Мои личные чувства не должны влиять на терапию.
– Это не ответ.
– Это единственный ответ, который я могу вам дать. Сейчас.
«Сейчас». Я сам услышал это слово и понял, что оно значит больше, чем я хотел сказать. Марина тоже услышала. В её глазах что-то вспыхнуло – надежда? торжество? – и погасло.
– Ладно, – сказала она. – Сейчас – так сейчас. До следующей недели, доктор.
Она открыла дверь и почти вышла, когда обернулась.
– И вам идёт стрижка. Правда.
Дверь закрылась. Я остался сидеть в кресле, глядя на пустой диван, на вмятину, которая ещё хранила форму её тела.
– Аркадий, – сказал я. – Я только что совершил большую ошибку, да?
Аркадий не ответил. Но мне показалось, что его листья укоризненно покачнулись.
Вечером я долго сидел над дневником.
Что писать? Что сеанс прошёл продуктивно – технически это правда. Что мы работали над травмой привязанности – тоже правда. Что пациентка показала значительный прогресс в осознании своих паттернов – абсолютная правда.
А что насчёт того момента у двери? Того молчания, которое сказало больше любых слов? Того «сейчас», которое вырвалось помимо воли?
Я положил ручку. Взял. Снова положил.
Борис Михайлович – мой супервизор – всегда говорил: «Если не можешь написать что-то в заметках, значит, нужно разобраться, почему».
Почему я не могу написать, что Марина мне нравится? Почему я не могу признать очевидное – что эта женщина, с её ураганной энергией и оголённой уязвимостью, задела что-то внутри меня?
Потому что это непрофессионально.
Потому что это опасно.
Потому что она – пациентка, а я – врач, и между нами – этический кодекс, пятнадцать лет практики и здравый смысл.
И потому что я боюсь. Боюсь того, что она разбудила. Боюсь, что если я позволю себе чувствовать – я не смогу остановиться.
Три года назад Лена ушла со словами: «Ты слушаешь меня как пациентку». Она была права. Я разучился быть просто человеком в отношениях. Я всегда анализировал: что она имеет в виду? какая детская травма стоит за этими словами? какой паттерн она воспроизводит? Это убило нас. Это убило меня – того меня, который умел любить просто так, без диагнозов.
И вот теперь – Марина. Которая смотрит на меня и видит человека, а не функцию. Которая спрашивает прямо, без игр. Которая сама – один большой оголённый нерв, и я не знаю, как к ней прикоснуться, не причинив боли.
Ей. Или себе.