Эдвард Делбок – Дневник Целителя Душ (страница 5)
– Наталья Сергеевна слишком добра ко мне.
– Или слишком честна. Посмотрим.
Она скрестила ноги, положила руки на колени и посмотрела на меня. Прямо. Без уклонений.
– Ну что, доктор. Вы же читали мою карточку. Знаете, что я псих. Давайте пропустим часть, где вы спрашиваете, как я себя чувствую, и перейдём к делу.
Я откинулся в кресле.
– А как вы себя чувствуете?
Она рассмеялась. Громко, искренне, с запрокинутой головой.
– О, вы издеваетесь. Мне это нравится.
И в этот момент я понял, что следующие несколько месяцев будут очень, очень интересными.
Мы проговорили час. Официально сеанс длится пятьдесят минут, но с Мариной время текло иначе.
Она рассказала мне про своё детство – пунктиром, без деталей, но достаточно, чтобы я понял: там было больно. Мать, которая то обожала, то игнорировала. Отец, который исчез, когда ей было семь. «Открытки на день рождения. Иногда с опозданием на месяц. Как будто он ставил напоминание в календаре, но календарь был кривой».
Она рассказала про отношения – длинную череду мужчин, каждый из которых сначала был «наконец-то настоящий», а потом становился «таким же, как все остальные». «Я не знаю, что я делаю не так. Вернее, я знаю. Я знаю, что я слишком. Слишком много требую. Слишком много чувствую. Слишком много… всего».
Она рассказала про порезы – осторожно, проверяя мою реакцию. Я не отвёл глаза. Не вздрогнул. Не начал читать лекцию о вреде самоповреждения. Я просто слушал.
– Это не для того, чтобы умереть, – сказала она. – Это… это единственный способ почувствовать что-то, когда внутри пусто. Или наоборот – перестать чувствовать, когда внутри слишком много. Вы понимаете?
– Понимаю, – сказал я. И я действительно понимал.
В конце сеанса она встала, одёрнула юбку и посмотрела на меня.
– Вы не такой, как другие, – сказала она.
– В каком смысле?
– Другие смотрят на меня как на проблему. Вы смотрите как на человека.
Я не нашёл, что ответить. Она улыбнулась – и в этой улыбке было столько всего: надежда, страх, вызов, уязвимость.
– До следующей недели, доктор.
Дверь закрылась. Я остался сидеть в кресле, глядя на пустой диван.
Потом повернулся к Аркадию.
– Ну и что скажешь?
Аркадий, как обычно, промолчал.
Вечером, дома, я открыл дневник и долго смотрел на чистую страницу.
Что писать? Что новая пациентка – сложный случай? Это очевидно. Что она яркая, живая, с чувством юмора? Это субъективно. Что после разговора с ней я чувствовал себя… как?
Я не мог найти слово.
Опустошённым? Нет. Наоборот – наполненным.
Уставшим? Нет. Наоборот – странно бодрым.
Профессиональный интерес? Да. Но не только.
Я отложил ручку и потёр лицо. Это опасная территория. Я знаю признаки. Пятнадцать лет работы – я видел коллег, которые переходили черту. Которые путали эмпатию с чем-то другим. Которые забывали, что пациент – это пациент, а не…
Не что?
Я снова взял ручку.
«6 марта. Первая консультация с Мариной К. Пограничное расстройство личности. Сложный случай. Наталья была права».
Пауза.
«Она как шторм. Красивый. Опасный. И почему-то я не хочу прятаться».
Я захлопнул дневник.
Это было непрофессионально. Это было неправильно. Это было…
Честно.
А честность – это первое, чему учишь пациентов. Время и мне её практиковать.
Ночью мне снился фикус. Аркадий вырос до потолка, и его листья были серыми – как шторы в кабинете. «Цвет депрессии, – сказал он голосом Марины. – Вы специально?»
Я проснулся в три часа ночи и долго смотрел в темноту.
Как я докатился до такой жизни?
Очень просто. Одно решение за другим. Одна книга в шестнадцать лет. Один диплом. Одна интернатура. Тысяча пациентов. Миллион историй. И вот я здесь: тридцать восемь лет, холостой, разговаривающий с фикусом, и впервые за три года чувствующий что-то, кроме профессионального интереса.
Мама была бы в ужасе.
Папа бы сказал: «Я же говорил – программист».
А я… я не знал, что думать.
Пока не знал.
Конец первой главы
Глава 2: «Марина, или Женщина-ураган»
Прошло три недели с нашей первой встречи.
Три недели – это три сеанса. Три часа разговоров. Три вечера, когда я возвращался домой и ловил себя на том, что думаю о ней больше, чем положено думать о пациенте.
Я пытался анализировать это профессионально. Контрперенос – так это называется в учебниках. Когда терапевт начинает испытывать чувства к пациенту. Это нормально. Это случается. Главное – осознавать и контролировать.
Я осознавал.
С контролем было сложнее.
Вторник, двадцать седьмое марта. За окном – первое по-настоящему весеннее утро. Солнце, синее небо, воробьи орут так, будто им платят за децибелы. Москва просыпалась от зимней спячки, и даже вечно хмурые пассажиры метро выглядели чуть менее хмурыми.
Я пришёл на работу раньше обычного. Сказал себе, что это из-за хорошей погоды. На самом деле – потому что Марина была записана на десять утра, и мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями.
Аркадий встретил меня молчаливым укором. Или мне показалось. С фикусами никогда не знаешь наверняка.
– Не смотри на меня так, – сказал я ему, включая компьютер. – Я профессионал.