Эдвард Делбок – Дневник Целителя Душ (страница 4)

Но Аркадий действительно слушает. Он не перебивает. Не даёт непрошеных советов. Не говорит: «Я тебя понимаю, у меня было то же самое». Не переводит разговор на себя. Он просто стоит в своём углу и зеленеет. Иногда я думаю, что всем психотерапевтам стоит брать уроки у фикусов.

После особенно тяжёлых сеансов я подхожу к Аркадию и говорю вслух то, что не могу сказать никому: «Сегодня было паршиво, Аркадий. Сегодня я не уверен, что помог. Сегодня я чувствую себя шарлатаном». Аркадий слегка покачивает листьями – сквозняк из окна – и мне становится легче.

Это ненормально? Возможно. Но после пятнадцати лет в психиатрии я пришёл к выводу, что «нормально» – это статистическое понятие, а не моральное. Большинство людей не разговаривают с фикусами. Но большинство людей и не выслушивают по восемь часов в день чужие травмы.

У каждого своя норма.

В девять ноль три в дверь постучали.

– Войдите!

Это был Павел Андреевич – мой первый пациент. Тот самый, с микроволновкой.

Павел Андреевич – мужчина пятидесяти двух лет, бывший инженер, ныне – человек с параноидным расстройством. Два года назад он был уверен, что правительство следит за ним через телевизор. Год назад – что соседи подслушивают его разговоры через стены. Теперь – микроволновка.

Прогресс? В каком-то смысле. По крайней мере, угроза локализовалась. Мы работаем над этим.

– Здравствуйте, Павел Андреевич. Проходите, садитесь.

Он сел на диван – осторожно, на самый край, как будто диван тоже был частью заговора. Потом оглянулся на Аркадия.

– Новый, – сказал он.

– Простите?

– Фикус. Вы его поменяли.

Я посмотрел на Аркадия. Аркадий был всё тем же Аркадием.

– Нет, Павел Андреевич. Это тот же самый фикус.

– Не тот. У того листья были светлее. На три оттенка.

Я сделал мысленную заметку: «Паранойя распространяется на растения». Вслух сказал:

– Возможно, освещение изменилось. Сегодня пасмурно.

Павел Андреевич посмотрел в окно, подумал и кивнул. Это был хороший знак – год назад он бы не принял такое объяснение.

Следующие сорок минут мы говорили о микроволновке. О том, как она гудит «неправильно». О том, как сосед – пожилой пенсионер, между прочим, который вряд ли знает, как включить компьютер, не то что управлять чужими мыслями – «явно что-то замышляет». О том, как Павел Андреевич теперь разогревает еду на плите, а микроволновку выключил из сети и накрыл полотенцем.

– Я понимаю, – сказал я. – Это очень тревожно – чувствовать, что кто-то вмешивается в ваши мысли.

– Вы мне не верите, – сказал он. Не обвинительно. Скорее констатируя факт.

Я выдержал паузу. Это важный момент. Нельзя соглашаться с бредом – это укрепит его. Нельзя открыто отрицать – это разрушит доверие.

– Я верю, что вы это переживаете, – сказал я. – Я верю, что для вас это реально. И я хочу помочь вам чувствовать себя безопаснее.

Павел Андреевич помолчал. Потом кивнул.

– Вы единственный, кто не смотрит на меня как на сумасшедшего, – сказал он.

Я улыбнулся.

– Это потому, что я не использую это слово. Оно никому не помогает.

После его ухода я долго сидел в кресле и смотрел в потолок. Потом записал в карточке: «Состояние стабильное. Бредовые идеи персистируют, но пациент способен рассматривать альтернативные объяснения. Продолжать текущую терапию».

Четыре сухих предложения. А за ними – час человеческой боли, которую невозможно уместить ни в какие слова.

Обед я пропустил – так бывает. Между пациентами было двадцать минут, и я потратил их на то, чтобы сделать заметки и выпить ещё кофе.

Людмила Константиновна – та, которая моет руки сорок раз в день – была сегодня в относительно хорошем состоянии. «Всего» двадцать восемь раз. Для неё это прогресс. Мы работали над этим два года. Два года, чтобы сократить число на двенадцать. Со стороны может показаться, что это ничтожно мало. Изнутри – это победа.

Подросток – Дима, пятнадцать лет – оказался вполне обычным мальчиком с вполне обычными подростковыми проблемами. Родители развелись, он переживает, не знает, как выразить эмоции, и выражает их через молчание и хлопанье дверьми. Я поговорил с ним, потом поговорил с родителями (отдельно – они в одной комнате находиться не могут), и объяснил, что их сын – не пациент психиатра, а просто человек, которому нужно, чтобы его услышали.

Родители были разочарованы. Они хотели диагноз. Диагноз – это просто. Диагноз можно лечить таблетками. Диагноз означает, что проблема в ребёнке, а не в них.

– Я понимаю, – сказал я, – что хочется найти причину. Но иногда причина – это не болезнь. Иногда причина – это ситуация.

Они ушли недовольные. Я знал, что они найдут другого врача. Врача, который поставит диагноз, потому что это проще, чем объяснять. Я надеялся, что ошибаюсь.

Геннадий Петрович – мой биполярный пациент – пришёл на проверку медикаментов. Он был в хорошем настроении, но не в маниакальном – это важное различие. Хорошее настроение – это когда ты радуешься жизни. Маниакальное – это когда ты радуешься жизни настолько, что решаешь открыть три бизнеса одновременно, не спать неделю и потратить все сбережения на «гениальную идею».

– Как дела, Геннадий Петрович?

– Нормально, доктор. Вот, работаю. Потихоньку.

«Потихоньку» – ключевое слово. Для Геннадия «потихоньку» – это высшая форма стабильности. Год назад его «потихоньку» было «пока ещё не запустил ракету в космос, но планирую».

Мы скорректировали дозировку, обсудили побочные эффекты, договорились о следующем визите. Он пожал мне руку – крепко, по-мужски – и сказал:

– Спасибо, доктор. Вы мне жизнь спасли.

Я хотел сказать, что это он сам себе жизнь спасает, а я только помогаю. Но он уже ушёл, и слова остались несказанными.

Такое бывает часто.

Четыре часа дня. Последний пациент на сегодня.

Марина К.

Я открыл её карточку – присланную Натальей Сергеевной – и ещё раз перечитал.

Возраст: 34 года. Пол: женский. Диагноз: пограничное расстройство личности (F60.31 по МКБ-10). История: многочисленные эпизоды самоповреждения (без суицидальных намерений), нестабильные отношения, импульсивное поведение, хроническое чувство пустоты, эмоциональная дисрегуляция.

Сухие слова. За ними – человек.

Я отложил карточку и посмотрел на Аркадия.

– Ну что, друг. Готовы к приключениям?

Аркадий промолчал. Как обычно.

В четыре часа двенадцать минут в дверь постучали.

– Войдите!

Дверь открылась, и в кабинет вошла Марина.

Первое впечатление – энергия. Она не вошла – она ворвалась. Не громко, не агрессивно, но с такой интенсивностью присутствия, что комната сразу стала меньше.

Ей было тридцать четыре, но выглядела она и на двадцать пять, и на сорок – в зависимости от угла зрения. Тёмные волосы до плеч, немного растрёпанные. Глаза – большие, тёмно-карие, и в них было что-то… я не сразу нашёл слово. Голод. В них был голод. Не физический – эмоциональный. Голод по тому, чтобы её увидели. По-настоящему увидели.

Она оглядела кабинет за три секунды – быстрый, оценивающий взгляд. Диплом («хоть кто-то учился, а не в интернете начитался»), шторы («серый – цвет депрессии, вы специально?»), Аркадий («о, фикус, я их убиваю за неделю»), диван («классика, уважаю»), я («у вас глаза человека, который много страдал – это хорошо, значит поймёте»).

Всё это – за первые тридцать секунд. До того, как она села.

– Марина Константиновна? – спросил я, хотя и так знал ответ.

– Просто Марина. Константиновна – это для тех, кого я не люблю.

Она села на диван – не на край, как Павел Андреевич, а в центр, уверенно, по-хозяйски.

– Наталья Сергеевна сказала, что вы хороший, – продолжила она. – Правда, она также сказала, что вы сложный. Я люблю сложных.

Я слегка улыбнулся.