Эдвард Делбок – Дневник Целителя Душ (страница 3)
Поверьте человеку, который сидит по другую сторону кабинета: просить о помощи – это не слабость. Это, возможно, самое смелое, что вы можете сделать.
Я начал вести этот дневник три года назад, в один из тех вечеров, когда количество чужой боли превысило мою способность её вмещать. Я сидел на кухне, смотрел в потолок и думал: «Либо я начну писать, либо начну пить. Печень дороже».
С тех пор много изменилось. Пациенты выздоравливали и возвращались. Некоторых я потерял – это часть профессии, и с этим невозможно смириться, можно только научиться нести. Я стал старше на три года и, хочется верить, мудрее.
И да, я влюбился.
Но об этом – в следующих главах.
А пока – добро пожаловать в мой дневник. Добро пожаловать в мой кабинет. Добро пожаловать в мир, где «нормальных» не существует, а «сумасшедшие» – это просто люди, которым не повезло с химией мозга.
Устраивайтесь поудобнее. История начинается.
P.S. Если после прочтения этой книги вы начнёте подозревать, что у вас есть какое-то расстройство – не паникуйте. Во-первых, самодиагностика по книгам – плохая идея. Во-вторых, даже если что-то есть – это лечится. В-третьих, помните: мы все немного странные. И это нормально.
Нет, подождите. Это не нормально.
Это
А это гораздо важнее.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МОЙ КАБИНЕТ
Глава 1: «Как я докатился до такой жизни»
Понедельник. Семь часов утра. За окном серое московское небо, которое не могло определиться – то ли дождь, то ли просто вселенская тоска. Я сидел на кухне, грел руки о чашку с кофе и думал о том, что через два часа мне предстоит выслушать человека, который убеждён, что его сосед управляет его мыслями через микроволновку.
Добро пожаловать в мою жизнь.
Меня зовут Андрей Викторович Савельев. Мне тридцать восемь лет, я психиатр с пятнадцатилетним стажем, и я до сих пор не понимаю, как это произошло. Не то чтобы я жалуюсь – профессия увлекательная, если вам нравится нырять в глубины человеческого сознания и иногда находить там такое, от чего хочется вынырнуть и больше никогда не погружаться.
Пятнадцать лет. Если задуматься – это целая жизнь. Пятнадцать лет назад я был двадцатитрёхлетним интерном с горящими глазами и наивной верой в то, что могу спасти мир. Сейчас мне тридцать восемь, глаза горят только от недосыпа, а насчёт спасения мира я понял одну простую истину: нельзя спасти того, кто не хочет спасаться. Можно только протянуть руку и надеяться, что её возьмут.
Философ из меня так себе, особенно в семь утра.
Я сделал глоток кофе – чёрного, крепкого, без сахара, потому что сладкое в моей жизни и так достаточно редко встречается, нечего баловать рецепторы – и посмотрел на календарь на стене. Понедельник, шестое марта. Пять пациентов. Первый – тот самый с микроволновкой. Второй – женщина с обсессивно-компульсивным расстройством, которая моет руки сорок раз в день и всё равно считает их грязными. Третий – подросток, которого привели родители, потому что он «странно себя ведёт» (спойлер: он просто подросток, а подростки по определению ведут себя странно). Четвёртый – регулярный пациент с биполярным расстройством на проверку медикаментов. Пятый…
Пятого не было. Пятая ячейка была пуста. Точнее, на ней было написано: «Марина К. – первичный приём».
К направлению от коллеги была приложена записка, которую я перечитывал уже третий раз: «Пограничное расстройство личности. Сложный случай. Удачи. Она тебе понадобится».
Коллега – Наталья Сергеевна – не была склонна к драматизму. Если она писала «удачи» – значит, удача действительно понадобится.
Я допил кофе, поставил чашку в раковину (и нет, я её не помыл сразу, потому что я не моя пациентка с ОКР, хотя иногда задумываюсь, не развивается ли у меня что-то подобное от общения с ней) и пошёл одеваться.
По дороге на работу я думал о том, как вообще оказался в этой профессии.
Знаете, есть люди, которые с детства знают своё призвание. Маленький Ваня смотрит на звёзды и говорит: «Буду космонавтом». Маленькая Маша лечит кукол и говорит: «Буду врачом». Маленький Андрей… маленький Андрей сидел в углу и наблюдал за взрослыми, пытаясь понять, почему они говорят одно, а делают другое.
Это, наверное, было первым звоночком.
Моя мама хотела, чтобы я стал хирургом. «У тебя руки золотые!» – говорила она, когда я собирал очередную модель самолёта или чинил сломанный приёмник. Мама была убеждена, что способность собрать модель «Боинга» из двухсот деталей автоматически означает способность пришить человеку оторванную конечность. Логика у неё была своеобразная, но спорить с мамой – себе дороже.
Папа был более практичен. «Программист, – говорил он, тыча пальцем в газетные объявления о работе. – Смотри, какие зарплаты. Стабильный заработок, сидишь в офисе, никакой крови, никаких нервов». Папа работал инженером на заводе и нервов у него было предостаточно, поэтому он искренне верил, что существует профессия, где нервов нет вообще.
Спойлер: папа ошибался. Нервы есть везде. Просто в программировании нервничаешь из-за кода, который не работает, а в психиатрии – из-за людей, которые не работают. В смысле, работают не так, как задумано природой.
А потом мне исполнилось шестнадцать, и я прочитал книгу.
Это была обычная научно-популярная книга о Фрейде – из тех, что пылятся на полках районных библиотек между Дюма и справочником по огородничеству. Не помню, как она ко мне попала. Кажется, кто-то из одноклассников притащил, желая казаться умнее. Не сработало – одноклассник так и не прочитал дальше первой главы, а я проглотил книгу за одну ночь.
Это было откровение.
Не потому что Фрейд был прав во всём – сейчас, с высоты образования и опыта, я понимаю, что половина его теорий… скажем так, устарела. Но тогда, в шестнадцать лет, меня поразила сама идея: что за поступками людей стоят скрытые причины. Что человек – это айсберг, и то, что мы видим – лишь верхушка. Что можно научиться понимать, почему люди делают то, что делают.
Включая меня самого.
И я подумал: вот оно. Вот чем я хочу заниматься. Не резать тела и не писать код. Я хочу понимать людей.
Мама расстроилась. «Психиатр? Это же работа с сумасшедшими!» Папа пожал плечами: «Ну, хотя бы врач. Тоже неплохо». Бабушка перекрестила меня и сказала, что будет молиться, чтобы «эти психи» на меня не повлияли.
Спойлер номер два: повлияли. Ещё как повлияли. Просто не так, как она думала.
Я вошёл в клинику в восемь тридцать – за полчаса до первого пациента. Это моё личное время. Время, когда кабинет ещё пуст, кофе ещё не остыл, и можно просто посидеть в тишине, готовясь к тому, что тишины не будет до самого вечера.
Мой кабинет – это маленькая вселенная. Двадцать квадратных метров, которые видели больше человеческих трагедий, чем иной театр за всю свою историю.
Диван – главный персонаж этой вселенной. Старый, кожаный, цвета тёмного шоколада. Ему лет пятнадцать, не меньше – он был здесь, когда я пришёл интерном, и останется, когда я уйду на пенсию. Если уйду. Если доживу. Кожа на подлокотниках потёрлась до светлых пятен – столько рук за него хватались. Столько людей сидели на нём, плакали, кричали, молчали. Если бы этот диван умел говорить, его пришлось бы посадить за разглашение врачебной тайны.
Напротив дивана – моё кресло. Обычное офисное кресло, ничего особенного, но я его люблю. Оно подстроилось под мою спину за годы использования, и теперь сидеть в любом другом кресле – пытка. Профессиональная деформация распространяется даже на мебель.
На стене – дипломы. Три штуки: медицинский институт, ординатура, кандидатская. Пациенты никогда их не читают. Я проводил негласный эксперимент: однажды повесил между дипломами распечатанный рецепт борща. Никто не заметил. Борщ провисел полгода, пока уборщица не спросила, что это за «странный сертификат».
На столе – стандартный набор: компьютер, органайзер с ручками, стопка медицинских карт, чашка для кофе с надписью «Не сегодня, Фрейд». Подарок от коллег на юбилей кафедры. Они думали, что это смешно. Они не знали, что я буду пить из этой чашки каждый божий день и каждый божий день улыбаться.
На подоконнике – коробка с бумажными салфетками. Большая коробка. Я закупаю их оптом. Вы не представляете, сколько слёз проливается в этом кабинете. Если бы слёзы были валютой, я был бы миллионером.
И наконец, в углу – Аркадий.
Аркадий – это фикус. Большой, разлапистый, с тёмно-зелёными глянцевыми листьями. Ему двенадцать лет. Я знаю это точно, потому что принёс его в этот кабинет в свой первый рабочий день и с тех пор ни разу не пересаживал. Говорят, фикусы любят стабильность. Аркадий – тому доказательство.
Почему Аркадий? Не знаю. Однажды я посмотрел на него и подумал: «Ты похож на Аркадия». Возможно, я имел в виду какого-то конкретного Аркадия из своего прошлого. Возможно, просто нравилось звучание. Психиатр, анализируй себя сам.
Аркадий – мой лучший слушатель. Я знаю, как это звучит. Поверьте, я знаю. Человек, который профессионально выслушивает других, жалуется на жизнь растению. Если бы мои пациенты это знали, они бы, наверное, потребовали скидку на услуги.