Эдвард Булвер-Литтон – Последние дни Помпеи (страница 39)

– Прощай, сестра! – сказал он. – В следующий раз, когда мы встретимся, ты уже не будешь для меня тем, что прежде, прими же этот поцелуй в знак нежных воспоминаний детства, когда все у нас было общее – вера, надежда, обычаи, интересы, цели. Теперь связь эта будет порвана!

С этими странными словами он удалился из дома Ионы.

Величайшим и самым тяжелым испытанием для первых христиан было то, что обращение в новую веру отрывало их от самых дорогих привязанностей. Они уже не могли продолжать общения с близкими людьми, малейшие поступки которых, самые обороты речи были проникнуты идолопоклонством. Они содрогались, слыша слова любви, звучавшие в их ушах, как голос демона. Но это несчастие и составляло их силу. Отрешаясь от остального мира, они только теснее сближались друг с другом. Это были железные люди, распространявшие Слово Божие, и самые узы, соединявшие их, были также железными!

Главк застал Иону в слезах и старался утешить свою возлюбленную, как мог. Он выпытал у нее рассказ о свидании с братом. Но из этой неясной передачи слов, которые сами по себе были неясны для человека неподготовленного, Главк, как и Иона, не мог понять истинного смысла или намерений Апекидеса.

– Слыхал ли ты что-нибудь об этой новой секте назареян, о которой говорил брат? – спросила Иона.

– Мне часто приходилось слышать о последователях этой религии, но об их догматах я ничего не знаю, кроме того разве, что их учение кажется неестественно суровым и мрачным. Они отдаляются от людей, их возмущает даже наш простой обычай украшать себя гирляндами. Они произносят страшные угрозы, предсказывают конец мира, словом, они как будто извлекли свою мрачную, печальную веру из глубины пещеры Трофония. А между тем, – продолжал Главк, помолчав немного, – в их среде не было недостатка в людях могучих и гениальных, они вербовали последователей даже между афинскими ареопагитами. Я хорошо помню рассказы моего отца об одном странном человеке, посетившем Афины много лет тому назад, помнится, звали его Павлом. Мой отец попал в громадную толпу, собравшуюся на одном из наших холмов слушать толкования этого восточного мудреца: ни звука, ни шороха в несметном собрании. Шутки и ропот, с какими обыкновенно встречают наших национальных ораторов, замолкли для этого незнакомца, и когда на вершине холма, высоко над толпою, затаившей дыхание, появился таинственный посетитель, один вид его вселил священный трепет во всех сердцах, прежде чем он успел заговорить. Отец рассказывал, что это был человек невысокого роста, но благородной, выразительной наружности. На нем была широкая темная одежда. Косые лучи заходящего солнца (собрание происходило вечером) падали на фигуру, стоявшую на возвышении в неподвижной, внушительной позе. Изможденное лицо его носило печать вынесенных невзгод, но глаза сияли почти неземным огнем. Когда он простер руку и заговорил, он имел величественный вид человека, которого осенил Дух Божества!

«Афиняне, – сказал он, – я нашел среди вас алтарь с надписью: Неведомому Богу. Вы поклоняетесь бессознательно тому же Божеству, которому я служу. Пока Он был неизвестен вам, но теперь вы познаете Его».

Затем таинственный проповедник объяснил, что Великий Создатель Вселенной, Повелитель неба и земли, живет не в храмах, созданных руками человеческими, что Его присутствие, Его Дух вездесущи. Он в самом воздухе, которым мы дышим, в нашей жизни и в нашем бытии. «Неужели вы думаете, – восклицал он, – что Невидимый Бог подобен вашим статуям из мрамора и золота? Неужели вы воображаете, что Он нуждается в ваших жертвоприношениях, Он, сотворивший небо и землю?»

Далее проповедник упомянул о приближающихся страшных временах, о конце мира, о воскресении мертвых, в чем удостоверяет воскресение из мертвых могущественного Существа, религию которого он явился проповедовать.

В толпе пронесся, наконец, долго сдерживаемый ропот, и философы, замешавшиеся среди народа, стали вполголоса выражать мудрое презрение. Стоики хмурили брови, циники язвительно усмехались, а эпикурейцы, которые не верят даже в наш Элизиум, с шутками и смехом сновали в толпе. Но душа народа была глубоко затронута и потрясена. Люди трепетали, сами не зная почему. Действительно, незнакомец обладал голосом и величием человека, которого Неведомый Бог послал оповестить веру Его.

Иона слушала с восторженным вниманием. Серьезный, пламенный тон Главка свидетельствовал о впечатлении, произведенном на него самого рассказом отца, присутствовавшего в собрании, которое на холме, посвященном языческому Марсу, впервые услышало Слово Божие!

VI. Привратник, служанка и гладиатор

Дверь Диомедова дома была отворена настежь, и старый раб Медон сидел на нижней ступени лестницы, ведущей в покои. Роскошное жилище богатого помпейского купца до сих пор можно видеть как раз за воротами города, в начале улицы Могил. Околоток был бойкий, несмотря на соседство мертвецов. На противоположной стороне, но только в нескольких саженях ближе к воротам, находилась обширная гостиница, где часто останавливались и подкрепляли свои силы приезжие, посещавшие Помпею по делам и ради удовольствия. Перед гостиницей стояли теперь фургоны, колесницы, повозки – одни только что прибывшие, другие собирающиеся уезжать. Кругом царило суетливое оживление. У дверей несколько мызников сидели на лавке перед круглым столиком и за кубком вина толковали о делах. Сбоку от двери виднелась яркая, свеженамалеванная вывеска, изображающая шахматную доску. На кровле гостиницы находилась терраса, где сидело несколько женщин, жен земледельцев. Некоторые болтали с знакомыми, перегнувшись через перила.

В некотором отдалении от дома находился навес, где отдыхали два-три путешественника победнее. По другую сторону дома тянулось обширное пространство, прежнее место погребения, превращенное теперь в место сжигания умерших. Над ним возвышались террасы веселой виллы, наполовину скрытой за деревьями. Самые могилы – изящных, разнообразных форм, окруженные зеленью и цветами, не придавали пейзажу печального характера. У самых городских ворот, в небольшой будке, стояла неподвижная фигура римского часового. Солнце ярко отражалось на его глянцевом шлеме и на копье, на которое он опирался. Ворота разделялись тремя арками – средняя предназначалась для повозок и колесниц, а две боковые – для пешеходов. По ту и по другую сторон ворот тянулись массивные стены, опоясывавшие город, сооруженные, исправленные, подчиненные в различные эпохи, после того, как войны, время или землетрясения расшатывали эту бесполезную защиту. На известных промежутках высились четырехугольные башни, прерывая живописными неровностями прямую линию стены и представляя резкий контраст с новейшими постройками, белевшими неподалеку.

Извилистая дорога, ведущая из Помпеи в Геркуланум, терялась вдали, среди роскошных виноградников, а над ними мрачно хмурился величаво-угрюмый Везувий.

– Слыхал ты новость, старый Медон? – спросила молодая женщина, с кувшином в руках, остановившись у дверей поболтать немного с рабом, перед тем, как идти в соседнюю гостиницу, чтобы наполнить сосуд и кстати пококетничать с приезжими.

– Какую такую новость? – отозвался раб, угрюмо подымая опущенные глаза.

– Как же! Нынче рано утром, пока ты, вероятно, еще не успел продрать глаза, в ворота Помпеи прошел прелюбопытный гость!

– В самом деле? – отозвался раб равнодушно.

– Да, подарок от благородного Помпониана.

– Подарок! А ты сказала – гость?

– И гость, и подарок – все вместе. Так знай же, о глупый человек, что это не кто иной, как прекраснейший молодой тигр для предстоящих игр в амфитеатре. Слышишь, Медон? О, как весело! Я не засну, покуда не увижу его. Говорят, он так страшно рычит

– Бедная дурочка! – проговорил Медон, печально и цинично.

– Не бранись, старый ворчун! Тигр – ведь это прелесть! В особенности, если мы могли бы найти кого-нибудь, чтобы бросить ему на растерзание. Теперь у нас есть и лев и тигр – подумай-ка, Медон! А за недостатком двух подходящих преступников нам, может быть, придется любоваться, как эти два зверя пожрут друг друга. Кстати, ведь сын твой гладиатор, красивый мужчина и силач – нельзя ли уговорить его, чтобы он вышел на состязание с тигром? Постарайся-ка! Ты сделаешь мне большое удовольствие, – мало того, ты будешь благодетелем всего города.

– Э, полно! – грубо остановил ее раб. – Подумай-ка лучше о своей собственной опасности, вместо того, чтобы болтать о смерти моего бедного мальчика.

– О моей опасности! – молвила девушка, испуганно озираясь. – Не накликай на меня беды! Пусть твоя угроза падет на твою же собственную голову! – С этими словами она дотронулась до талисмана, висевшего у нее на шее. – Какая же такая опасность может угрожать мне?

– По-твоему, недавнее землетрясение недостаточное предостережение? Разве не сказало оно всем нам: готовьтесь к смерти, наступает конец миру?

– Пустяки! – возразила девушка, оправляя складки своей туники. – Ты говоришь точь-в-точь, как те назареяне, – сдается мне, что ты сам принадлежишь к их секте. Ну а теперь мне некогда болтать с тобой, седая ворона, с каждым днем ты становишься все несноснее. Vale! О Геркулес! Пошли нам одного преступника для льва, а другого для тигра!