Эдвард Булвер-Литтон – Последние дни Помпеи (страница 38)

– И всеми любимый, Нидия, всеми, кто обладает поэтической душой: это цветок любви и пиров, это также цветок, который мы посвящаем печали и безмолвию смерти, он украшает наши головы, пока стоит жить, и осыпает наши могилы, когда нас уже нет на свете.

– Ах, как я желала бы, – сказал Нидия, – вместо того, чтобы вить эту гирлянду, похитить из рук парки нить твоих дней, чтобы в нее вплести эти розы!

– Милая моя! Твое желание достойно твоего голоса, поющего такие дивные песни. Дух музыки вдохновляет тебя, и какова бы ни была моя судьба, – благодарю тебя!

– Твоя судьба! Но разве она не предназначена ко всему, что есть блестящего и прекрасного на сете? Мое желание напрасно. Парки будут так же нежны к тебе, как я бы желала быть.

– Быть может, я не был бы счастлив, Нидия, если бы не любовь моя! Пока я молод, я еще могу на время позабыть о своем отечестве. Но какой афинянин, достигнув зрелых лет, может помыслить о своем отечестве прежних времен и довольствоваться своим личным счастьем, когда Афины пали, пали безвозвратно, навсегда!

– Почему же навсегда!

– Как потухший пепел не может разгореться ярким пламенем, как погибшая любовь уже никогда не оживится, так и свобода, раз утраченная народом, не может вернуться. Но не будем говорить о вещах, для тебя неподходящих.

– О, ты ошибаешься! Я тоже скорблю о Греции: я выросла у подножия Олимпа. Боги покинули священную гору, но следы их остались, они чувствуются в сердцах верующих, в красоте их благодатного края. Говорят, он прекрасен, и я сама чувствовала его мягкий воздух, его горячее солнце. Перед ними здешний климат кажется суровым, здешние небеса – холодными и неприветливыми. Говори мне о Греции! Я бедная, неразумная девочка, но я понимаю тебя! Мне кажется, если б я осталась в той стране и была греческой девушкой, любящей и любимой, я сама вооружила бы моего возлюбленного для нового Марафона или для новой Платеи. Да, рука, которая теперь сплетает розы, была бы способна свить для тебя лавровый венок!

– Ах, когда бы настал такой день! – молвил Главк, заразившись энтузиазмом слепой вессалийки и приподымаясь на своем ложе. – Но нет! Закатилось солнце, настала темная ночь, мы поневоле должны забыться, в забвении быть веселыми… Продолжай плести свои розы!

Однако последние слова афинянин произнес тоном притворной веселости и тотчас же погрузился в мрачные думы. Несколько минут спустя он был выведен из задумчивости голосом Нидии, запевшей анакреонтическую песню, которой он когда-то сам научил ее.

V. Нидия встречает Юлию. – Свидание сестры-язычницы с новообращенным братом. – Понятие афинянина о христианстве

«Счастливица Иона! Какое блаженство быть постоянно возле Главка, слышать его голос! И вдобавок, она может видеть его!»

Так думала слепая девушка, возвращаясь в сумерках в дом своей новой госпожи, куда Главк уже пришел раньше ее.

Вдруг женский голос прервал ее влюбленные мечты:

– Слепая цветочница, куда ты идешь? У тебя нет с собой корзины. Вероятно, ты распродала все свои цветы?

Окликнувшая Нидию была дамой с красивым, смелым лицом, более похожая по наружности на женщину, нежели на молодую девушку, – это была Юлия, дочь Диомеда. Обращаясь к Нидии, она приподняла покрывало. Ее сопровождал сам Диомед, а раб нес перед ними фонарь. Купец с дочерью возвращались домой со званого ужина у соседа.

– Ты забыла мой голос? – продолжала Юлия. – Я дочь Диомеда.

– Ах, прости мне… Теперь я вспоминаю… Нет, благородная Юлия, я более не продаю цветов.

– Я слышала, тебя купил этот красавец грек – Главк, правда ли это, прелестная раба? – спросила Юлия.

– Я служу неаполитанке Ионе, – уклончиво отвечала Нидия.

– А, так это правда, что…

– Пойдем, пойдем! – торопил ее Диомед, кутаясь в плащ до самого носа. – Ночь становится холодной, не могу же я стоять тут, пока ты болтаешь с этой слепой девушкой. Пойдем, пусть она следует за нами, если ты желаешь поговорить с ней.

– В самом деле, иди за нами, дитя, – сказал Юлия тоном женщины, не привыкшей к отказам, – мне надо кое о чем расспросить тебя, пойдем.

– Не могу сегодня. Становится поздно, – возразила Нидия. – Я должна спешить домой, я не свободна, благородная Юлия.

– Как, неужели кроткая Иона будет бранить тебя? Ну, в таком случае, приходи завтра. Помни, что я всегда была твоим другом.

– Желание твое будет исполнено, – отвечала Нидия.

Диомед опять нетерпеливо окликнул дочь, и она принуждена была уйти, так и не успев задать Нидии вопроса, который она так близко принимала к сердцу.

А пока вернемся к Ионе. Промежуток времени между первым и вторым посещением Главка в этот день был проведен ею далеко не весело: ее навестил брат. С той самой ночи, когда он помог ей спастись от египтянина, Иона не видела его ни разу.

Поглощенный своими собственными мыслями, мыслями, столь серьезными и напряженными, молодой жрец почти не думал о сестре. В сущности, люди с возвышенным складом ума, «не от мира сего», мало склонны к земным привязанностям. Давно уже Апекидес не прибегал к дружескому обмену мыслями, к нежным, доверчивым излияниям, которые в ранней молодости связывали его с сестрой.

Иона, однако, не переставала сожалеть об этом отчуждении. Теперь она приписывала его всепоглощающим обязанностям его сана. Часто среди своих светлых надежд, своей новой привязанности к жениху, вспоминая о преждевременных морщинах на челе брата, о его устах, никогда не улыбающихся, о его сгорбленном стане, она горевала, что служение богам может набрасывать такую мрачную тень на землю, богами же созданную. Но в этот день, когда он посетил ее, на лице его было разлито какое-то странное спокойствие, в его потупленных глазах было необычное выражение самообладания и довольства – таким она не видела его уже несколько лет. Такое наружное улучшение было лишь мимолетным. Малейшее дуновение ветра могло нарушить это ложное спокойствие.

– Да благословят тебя боги, брат мой! – сказал она, целуя его.

– Боги!.. Не говори так!.. Один только Бог.

– Братец!

– Что, если возвышенная вера назареян и есть настоящая? Что, если Бог – есть Царь Небесный, Единый, Нераздельный? Что, если эти бесчисленные божества, алтари которых наполняют мир, – не более как злые демоны, отвлекающие нас от истинной веры? Ведь это может статься, Иона?

– Увы! Можно ли этому верить? А если б мы и верили, то какая это была бы скучная вера! – возразила Иона. – Как, чтобы весь этот прекрасный мир стал исключительно человеческим? Лишить горы волшебных дриад, а воды – нимф! Это дивное богатство в нашей вере, придающее всей природе божественный смысл, возвышающее самый скромный цветок, освящающее малейшее дыхание ветерка, – разве можно отрицать все это и видеть в земле один лишь прах и глину? Нет, Апекидес, самое светлое, самое дорогое в сердцах наших – это именно вера, населяющая весь мир богами.

Ответ Ионы был ответом язычницы, проникнутой поэзией древней мифологии. По этому ответу мы можем судить, какую упорную, тяжелую борьбу должно было вынести христианство среди язычников. Поэтическое суеверие сказывалось во всем. Самый будничный поступок их жизни был тесно переплетен с суеверием, оно составляло как бы основу самой жизни. При каждом случае язычники прибегали к какому-нибудь божеству, каждый кубок вина сопровождался возлиянием богам. Даже гирлянды на порогах были посвящены особому божеству. Сами предки, обращенные в богов, в качестве лар, покровительствовали их очагу. Так широко распространены были эти верования, что и до сих пор они не вполне искоренились в тех странах.

Но для христиан первых веков эти суеверия были не столько предметом презрения, сколько предметом ужаса. Они не думали со спокойным скептицизмом языческих философов, что эти боги – вымысел жрецов. Точно также они не разделяли убеждения толпы, что эти боги были когда-то существами смертными. Они воображали, что все языческие божества – злые духи. Они перенесли в Италию и в Грецию мрачных демонов Индии и Востока. В Юпитере и Марсе они с трепетом видели представителей Молоха и Сатаны.

Апекидес еще не принял формально христианской веры, но он уже находился на пути к обращению. Он уже усвоил учение Олинтия и думал, что пылкое воображение язычников внушено злейшим врагом человечества. Услыхав невинный, вполне естественный ответ Ионы, он вздрогнул от ужаса и поспешил ответить с такой страстностью, что Иона встревожилась за его умственные способности.

– Ах, милый брат! – сказала она. – Твои суровые обязанности расшатали твой рассудок. Поди сюда ко мне, Апекидес, мой дорогой брат, дай мне руку, позволь вытереть твой лоб, покрытый потом, не брани меня, но я тебя не понимаю. Будь только уверен, что Иона не хотела оскорбить тебя.

– Иона, – отвечал Апекидес, привлекая ее к себе и устремив на нее взоры с нежностью, – могу ли я подумать, что это прекрасное тело, это доброе сердце обречены на муку вечную?

– Dii meliora! Да сохранят меня боги! – произнесла Иона обычную фразу, употребляемую ее современниками для предотвращения беды.

Эти слова, а тем более суеверие, внушившее их, оскорбили слух Апекидеса. Он встал, что-то бормоча про себя, и направился к выходу, но вдруг, остановившись на полпути, пристально посмотрел на Иону и раскрыл объятия.

Иона радостно бросилась ему на шею, он горячо поцеловал ее.