Эдвард Булвер-Литтон – Лейла, или Осада Гренады (страница 4)
– Увы! – отвечала Лейла, проливая горькие слезы. – Покров тайны, который так тебе не нравится, закрывает мое прошлое не только от тебя, но и от меня самой. Сколько раз я говорила тебе, что ничего не знаю ни о месте своего рождения, ни о своем детстве. Во мне живет лишь туманное воспоминание об отдаленных жарких странах, где среди песков пустыни вечный кедр гордо вздымает свою вершину и где верблюд, бродящий по изнуренной зноем земле, питается растениями, увядшими от палящих лучей солнца. Мне кажется, у меня тогда была мать: заботливые попечения окружали меня, и под звуки сладостных песен я погружалась в сон.
– Душа твоей матери переселилась в мою душу, – с нежностью сказал мавр.
Лейла продолжала:
– Перенесенная волей судьбы сюда, я из детства перешла в пору юности, и с тех пор уже никогда не покидала эти края. Невольницы предупреждают мои малейшие желания, а люди, изведавшие и богатство, и бедность, которой я не знала, говорили, что меня окружают сокровища и великолепие, достойные царицы. Но у меня нет, или, по крайней мере, я не знаю своих родственников, кроме отца. Мой отец, всегда мрачный и молчаливый, посещает меня редко, очень редко, – часто проходят целые месяцы, и я не вижу его. Однако ж я чувствую, что он меня любит. До того, как я узнала тебя, Муса, я считала счастливейшими те минуты своей жизни, когда слышала его приближающиеся шаги и бросалась в отцовские объятия, нарушавшие мое одиночество.
– И ты все еще не можешь назвать мне имя своего отца?
– Не только я, но и никто из живущих в этом доме не знает его, кроме, может быть, Химена, того дряхлого старика, который присматривает за невольниками и наводит на меня страх и смятение одним своим взглядом.
– Это странно, – произнес Мавр, погруженный в раздумья, – однако ж почему ты думаешь, что о нашей любви кто-то узнал и может препятствовать нашим свиданиям?
– Тише! Я так боюсь, потому что Химен сегодня был у меня. «Лукавая дева, – сказал он, – в наших садах замечены следы мужчины. И если это станет известно твоему отцу, то имей в виду, что в тот день ты последний раз увидишь Гренаду». Я вся дрожала, и он, вероятно, увидев это, прибавил несколько ласковее: «Заметь, что тебе скорее позволят выйти замуж за бешеного тигра, нежели за знатнейшего из мавританских воинов! Остерегись же!» И, сказав это, он удалился. О Муса! – говорила Лейла, в отчаянии заламывая руки, переполненная любовью. – Горестные предчувствия наполняют мое сердце, и мрачная, грозная судьба представляется мне!
– Клянусь головой моего отца, что эти препятствия только усиливают во мне пламенную любовь! Ты будешь моей, даже если б тысячи врагов вставали передо мной на каждом шагу по пути к тебе!
Но мавр, в этой речи давший волю своему пылкому и благородному сердцу, едва успел произнести финальные слова, как вдруг копье, пущенное невидимой рукой, пролетело совсем близко возле его лица и воткнулось в дерево неподалеку.
– Беги! Беги! Спасайся! Да сохранит тебя Бог! – вскричала Лейла и поспешно скрылась в свою комнату.
Мавр не стал ждать последствий новой, более удачной попытки: он отпрянул в сторону. Но его воинственная натура повлекла его не прочь от врага, а навстречу опасности. С обнаженной саблей, едва сдерживая крик ярости, готовый сорваться с уст, Муса бросился в ту сторону, откуда прилетело копье. Осторожно и внимательно осмотрел он всю окрестность, но взгляд его, хоть и привыкший различать воинские засады, столь обыкновенные у мавров, нигде не обнаружил никакого признака жизни, нигде не встретил живого существа. С досадой и негодованием Муса прекратил поиски и хотел удалиться, но лишь только он влез на стену, как вдруг из сада раздался тихий, но резкий и явственно слышимый голос.
– Тебе сохранили жизнь, – произнес он, – но, может быть, только для того, чтоб тебя постигла участь более страшная!
Глава IV
Отец и дочь
Убранство комнаты, в которой скрылась Лейла, имело нечто общее с обстановкой всего дома, совершенно не похожего на жилища гренадских мавров. Здесь просматривалось более монументальное и, если можно употребить это выражение, египетское великолепие. Стены были увешаны восточными тканями, шитыми золотом по самому темному пурпуру. Странные слова, по-видимому на чужом языке, были начертаны на карнизах и на низком потолке. Четырехугольные колонны поддерживали его, а вокруг них вились змеи-украшения, расцвеченные золотом и эмалью. Глаза этих змей, сделанные из огромных изумрудов, отливали зеленым, почти живым блеском. На мраморных столах были разбросаны разные книги и музыкальные инструменты, а озаряла все это одинокая серебряная лампада, разливая по комнате свой слабый и тусклый свет. В целом обстановка, хоть и великолепная, но мрачная, странная и наводящая тоску, казалась более свойственной или холодным странам норманнов, или, наоборот, более южным широтам. Это было похоже на комнату в массивных каменных зданиях, издревле защищавших жителей Фив и Мемфиса от знойных лучей африканского солнца. Однако это жилище оказалось под прозрачным небосклоном Андалузии и ничем не напоминало легкие, восхитительные павильоны во дворцах изящных обитателей Гренады.
Лейла стояла в этой комнате, бледная и неподвижная. Губы ее были чуть приоткрыты, а руки сложены на груди. Девушка затаила дыхание и прислушивалась к малейшему шороху: невозможно было представить себе более подходящего образца для картины, изображающей прелестную и сияющую пери, плененную в замке мрачного и злобного демона или джинна.
Легкий стан ее полностью соответствовал всем канонам женской красоты и носил на себе отпечаток той легкой, волшебной грации, которую скульптор, изображая неземные существа, стремится воспроизвести в статуях. Ее волосы, длинные и густые, были почти черного цвета, но легкий золотистый оттенок скрашивал эту черноту, обычную у азиатов, а бледноватый, но равномерно светлый цвет лица мог бы назваться прелестным даже у северных народов. Черты этого лица, имеющего форму слегка вытянутого овала, составляли меж собой редкую гармонию, а за полными, румяными губами открывались зубы ослепительной белизны, затмевающей даже белизну жемчуга. Но главная прелесть этого очаровательного лица заключалась в его выражении, которое говорило о мягкости и чистоте сердца, а также о способности к сопереживанию, что редко встретишь у совершенных красавиц, безжалостных и эгоистичных, а особенно – у изнеженных и сладострастных мавританок. В довершение всего Лейла была умна и образованна, то есть прекрасная оболочка оказалась наполнена прекрасным содержанием.
Прошло несколько минут в ужасной тишине. Лейла снова подкралась к окну и открыла его, чтобы оглядеть сад. Вдруг на лугу, озаренном ярким сиянием луны, показалась тень. Вдали, между деревьями, мелькнул высокий и величественный силуэт ее возлюбленного в ту самую минуту, когда после тщетных поисков врага мавр устремил пламенные взоры к окну Лейлы. Ветви и густая зелень скоро опять скрыли его, но Лейла видела достаточно – она возвратилась в комнату, слезы благодарности побежали по ее щекам. Она упала на колени на одну из подушек, разбросанных по полу, и произнесла:
– О Бог отцов моих[21], благодарю Тебя – он спасен! – Лейла вдруг замолчала, решая мучительный вопрос: – Но имею ли я право молиться за того, кого люблю?.. Я и он поклоняемся не одному и тому же Богу. Мой возлюбленный поклоняется Аллаху, а меня учили презирать эту веру и гнушаться ею! Увы! Чем это кончится? О роковой час, когда мой возлюбленный впервые увидел меня в этих садах, перескочил через стену и сказал Лейле, что ее любит герой, чья рука служит щитом Гренаде и чье имя благословляют все жители! О горе мне! Горе!
Несчастная Лейла закрыла лицо руками и забыла обо всем в своей печали, сотрясаемая беззвучными рыданиями. Прошло некоторое время, никто не нарушил ее безмолвной печали, но вдруг расшитая золотом пурпурная ткань на одной из стен тихо приподнялись, и человек весьма примечательной наружности вошел в комнату. Заметив, что девушка чем-то сильно расстроена, он остановился и устремил на нее взгляд, в котором, казалось, сожаление и нежность боролись с обычной строгостью и суровостью.
– Лейла! – позвал незнакомец.
Лейла вскочила, и яркий румянец вспыхнул на ее щеках. Она торопливо вытирала слезы, продолжавшие литься, и приблизилась, тщетно стараясь улыбнуться.
– Отец, как я рада!
Незнакомец опустился на одну из подушек, разбросанных по полу, и велел дочери сесть рядом.
– Слезы еще свежи на щеках твоих, – произнес он мрачным тоном. – Слезы – общий удел народа нашего. Наши дщери рождены для слез, сыны наши – для стенаний. Пеплом покрылись главы сильных, и потоки слез истекают из очей красоты! О, если б мы только могли сразиться с врагами нашими, если б мы могли дерзнуть, могли поднять главы наши, соединиться и восстать против оков, наложенных на нас нечестивцами магометанами! Увы! Этому не бывать. Но один человек отомстит за целый народ!
Потемневшее лицо отца Лейлы, хорошо приспособленное для выражения сильных чувств, приняло страшный вид. Гнев и ярость отобразились во всех чертах. Лоб нахмурился, рот судорожно сжался, но этот припадок был непродолжителен, и Лейла, пораженная такой бурей страстей, едва успела испугаться, а лицо отца уже снова выражало спокойную суровость.