Эдвард Булвер-Литтон – Лейла, или Осада Гренады (страница 5)
– Но оставим эти рассуждения, – сказал он. – Не юности и не женщинам суждено заниматься подобными делами. Лейла, тебя воспитывали с нежностью, учили старательно. Может быть, я казался тебе строгим и суровым, но я охотно пролил бы последние капли своей крови, чтоб защитить твою юность от малейшей грусти и печали. Выслушай меня внимательно. Чтобы ты однажды сделалась достойной твоего народа и чтобы часы твоей жизни не протекали в праздности и тягостном безделье, тебе даны знания, которые обычно девушкам не преподают. Не суждено тебе предаваться сладострастным забавам мавританок, не суждено тебе знать их блудные песни, их мерзостную пляску. Нет, твои нежные руки приучены только к положению, которое природа предназначила для поклонения Творцу вселенной. Твой голос знает только песнопения потерянного отечества твоего, хранящие память о наших бедствиях, украшенные именами наших героев и священной торжественностью наших молитв. Книги и поучения мудрецов наших сообщили тебе самое важное из наших знаний и из истории нашей, что может возвысить твою душу, что может наполнить твое сердце сочувствием к святому делу. Понимаешь ли ты меня, Лейла?
Девушка, пораженная и удивленная, потому что она никогда не слышала от отца своего ничего подобного, кивнула с таким серьезным видом, которым, казалось, он был доволен. И незнакомец продолжал изменившимся, глухим и торжественным голосом:
– Проклинай же угнетателей! Дщерь великого еврейского народа, встань и кляни мавританского гонителя!
Сказав это, отец Лейлы встал, поднял правую руку, а левую положил на плечо девушки. Но она в ужасном, безмолвном замешательстве устремила взоры на его лицо, а затем упала к ногам отца и, сжимая его колени, произнесла умоляющим голосом едва различимые слова:
– Пощади меня! Пощади!
Еврей – ибо незнакомец был не кто иной, как представитель этого народа, – бросил на лежавшую у ног его девушку взгляд, исполненный ярости и презрения. Рука еврея схватилась за кинжал, он уже до половины обнажил его, но с проклятием опять вложил в ножны. Наконец, после некоторого размышления, этот человек снова извлек из ножен оружие и бросил на пол возле девушки.
– Блудная дщерь! – произнес он голосом, которому тщетно хотел придать выражение спокойствия. – Если ты допустила в твое сердце хоть одну недостойную мысль о мавританском язычнике, то возьми этот нож и вырви, вырежи ее с корнем. Ты избавишь меня от труда, недостойного моей руки.
Еврей поспешно высвободился из умоляющих объятий и оставил несчастную девушку одну и в глубоком беспамятстве.
Глава V
Честолюбие и преступление
Выйдя из комнаты Лейлы и спускаясь по широкой лестнице, еврей встретил старика в просторной шелковой одежде, отороченной мехом. На лице этого дряхлого человека, уже увядшем и покрытом глубокими морщинами, жизнь, по-видимому, едва боролась с приближающейся смертью – так бледно, худо и мертвенно было оно.
– Химен, – произнес еврей, – мой верный и любимый слуга, следуй за мной в подземелье.
Израильтянин не стал ждать ответа, а быстрыми шагами продолжал путь через разные дворы и переходы, пока наконец не очутился в узком, мрачном и сыром проходе, по-видимому, высеченном в природной скале.
Крепкая и тяжелая дверь, преграждавшая вход, которую общими усилиями ста человек не удалось бы сдвинуть с места, отворилась, как только еврей слегка коснулся тайной пружины. Он взял медную лампу, горевшую рядом в нише, и с видимым нетерпением подождал отставшего старика, после чего запер дверь и шел довольно долго извилистым тоннелем, пока не остановился у одного места скалы, с виду ничем не отличавшегося от остальной части.
Новая дверь, которую еврей теперь открывал, была так искусно сделана и скрыта в толще камня, но в то же время так быстро повиновалась движению руки, что казалось, словно в самом деле скала сдвинулась силой волшебства. За дверью показалась круглая пещера, освещенная медными лампами. Стены были увешаны тонкими шкурами, и такие же шкуры устилали пол, а сверху валялись подушки из того же материала. На каменных колоннах, грубо вырубленных из цельной скалы, висело древнее, заржавленное оружие разнообразной формы. В больших железных футлярах лежали закрытые рукописи. Множество странных и неведомых инструментов и машин (в которых новейшая наука, возможно, узнала бы оборудование для химических опытов) придавало этому глухому уголку какой-то волшебный и таинственный вид.
Еврей порывисто улегся на кожаной софе, а за ним вошел старик и запер дверь.
– Химен, – вскричал еврей, – налей мне вина! Оно услаждает душу и подкрепляет тело, а я нуждаюсь и в том и в другом.
Химен, подойдя к одной из ниш подземелья, вынул оттуда бутыль и кубок. Старик налил до краев в чашу напиток из винограда плодоносной долины, окружавшей Гренаду, и подал своему господину. Напиток этот, по-видимому, оказал оживляющее и укрепляющее действие.
– Старик, – сказал еврей, с глубоким и тяжелым вздохом осушив свой кубок, – наливай и себе. Пей, пока кровь в твоих жилах не помолодеет. Клянусь святым храмом[22], я желал бы, чтоб пламя и огонь вливались в грудь вместе с этим питьем!
Химен повиновался, но не совсем: он только пригубил вино и опять поставил чашу на место.
– Химен, – продолжал еврей, – сколько братьев наших замучено алчными царями мавританскими с тех пор, как ты впервые поселился в этом городе?
Он сам знал ответ на свой вопрос, но стремился распалить в себе гнев, слушая о злодеяниях ненавистных ему мавров из чужих уст.
– Три тысячи. Это число стало таким прошлой зимой по велению визиря Юсуфа. Имущество этих несчастных, все их сокровища обращены в оружие. Этими деньгами оплачены мечи и стрелы, направленные против псов галилейских[23].
– Три тысячи и не более? Только три тысячи? Я желал бы, чтоб это число удвоилось. Ведь час мести уже наступил, и враги заплатят сверх меры за каждого!
– И за брата, и за сына, и за внука моего в том числе, – произнес старик, и лицо его еще больше помертвело.
– Мы воздвигнем им достойные памятники! По крайней мере, уже никто не скажет, что евреи скупы на мщение.
– Но прости меня, благородный вождь угнетенного народа: неужели ты думаешь, что надменные и наглые назареи будут менее безбожных аравитян грабить нас и помыкать нами?
– Да будут прокляты и те и другие! – ответил еврей. – Однако первые обнадеживали нас своими обещаниями. Я же говорил тебе, что видел Фердинанда и его гордую королеву. Они уверяли меня, что предоставят нам такие права и преимущества, каких мы еще не знали в Европе.
– И они не коснутся нашей торговли, наших барышей? Не тронут нашего золота?
– Стыдись! – в ярости вскричал еврей, вскочив с софы и топая ногами. – Я вверг бы в преисподнюю золото всего мира! Эта жадность к золоту, эта ничтожная, низменная, проклятая страсть исказила души и сердца всего народа нашего и отнимает у него облик человеческий! Как часто видел я величественные лица потомков древних героев наших – лица, носящие на себе отпечаток восточного благородства, подобающие царям и вождям. Однако эти лица искажены и обезображены морщинами от множества ничтожных забот! Я видел могучую фигуру, согбенную, подобно телу пресмыкающегося червя, перед каким-нибудь ничтожным торгашом. Я слышал голос, способный отдавать зычные приказы, повелевать войсками, но произносящий раболепные слова, выражающие низменный страх или еще более низменную надежду. Как часто я вопрошал себя тогда: точно ли в моих жилах струится кровь народа Израиля? И я воссылал благодарственные молитвы великому Иегове, избавившему меня, по крайней мере, от того проклятия, которое обесчестило моих братьев и обратило их в алчных барышников и подлых рабов!
Химен благоразумно удержался от ответа на порывистые высказывания, с которыми не был согласен и которых не понимал. А после непродолжительного молчания, старик вернул беседу в прежнее русло:
– Итак, чтобы отмстить маврам, ты решаешься поверить обманчивым обещаниям хитрых назареев?
– О, кровь человеческая достигла до небес и скопилась в грозовые облака, висящие над этим преступным и обреченным городом! Но теперь, Химен, у меня есть еще одна причина, заставляющая меня ненавидеть мавров: тот цветок, который я лелеял и берег, – хищник хотел оторвать его от моего сердца. Лейла – ты плохо стерег ее, Химен. И если б мы с тобой не были связаны общим умыслом против врагов наших, то клянусь: лучи восходящего солнца осветили бы твой труп в волнах Дарро!
– Могущественный господин! – отвечал Химен. – Если ты, мудрейший из всего народа нашего, проницательный и провидящий, не в состоянии уберечь от любовного пламени сердце девушки, то можешь ли ты вменять это в вину мне, бедному старику с подслеповатым взором и притупившимся чутьем?
Еврей не отвечал и, по-видимому, не слышал этого возражения. Он, казалось, был слишком занят собственными мыслями, и, рассуждая сам с собой, произнес:
– Это необходимо. Жертва велика, опасность огромна, но здесь она еще ближе. Химен, – продолжал он громким голосом, – уверен ли ты, что даже единоплеменники и единоверцы мои не знают, что я – один из них? Если бы кто-то мог раскрыть мое презираемое происхождение или мою истинную веру, то мавры тотчас растерзали бы меня как обманщика; и все искусство каббалы[24] не спасло бы меня от неминуемой смерти.