Эдвард Булвер-Литтон – Лейла, или Осада Гренады (страница 6)
– Не сомневайся, великий учитель: твоя тайна не известна никому в Гренаде, кроме твоего верного Химена.
– Тогда я могу мечтать и надеяться на успех. Теперь к делу: эту ночь я должен провести в трудах.
Еврей, снова усевшись на софу, придвинул к себе низкий столик с некоторыми из тех странных инструментов, упомянутых нами, а также окружил себя различными книгами. Старик лежал на шкуре рядом, почти у ног своего господина, готовый повиноваться его малейшему знаку, но выглядел застывшим, как окоченелый труп: так бледен был померкший цвет его лица и так неподвижно оставалось его дряхлое тело. Все это выглядело, как будто волшебник занят своим ремеслом, а рядом – мертвец, вызванный таинственной магией из недр могилы для исполнения его велений.
Из предыдущей беседы читатель легко может понять, что еврей, в котором он верно распознал Альмамена, только что возвратившегося из Альгамбры, обладал чертами характера, не свойственными его племени. Ведя свой род от древних евреев тех времен, когда Израиль был могущественным, и обладая несметным богатством, перед которым меркнут все сокровища готских королей, этот примечательный человек провел свою юность, занимаясь не торговлей, столь привычной его народу, а в путешествиях и самообразовании.
Он был уроженцем Гренады. В детстве стал свидетелем смерти своего отца, замученного покойным эмиром Муллой Абуль-Хасаном[25] не за преступления, а только из-за огромного богатства, которое мавры хотели прибрать к рукам. Мальчик видел, как убийцы вскрыли тело и искали в нем драгоценные камни, якобы проглоченные покойным, – видел и, еще будучи ребенком, дал клятву отомстить. Дальний родственник увез его в страну, где не было таких яростных гонений, а искусство, с которым евреи умеют скрывать свое богатство, разделяя его по разным городам, сберегло Альмамену сокровища, не доставшиеся гренадскому тирану.
Альмамен объездил наибольшую часть известных в то время стран и провел несколько лет при дворе египетского султана, в той древней стране, которая все еще славилась своими сокровенными знаниями, в том числе в области магии. Он не напрасно посвятил себя тем опытам и сложным исследованиям: познал многие из тех тайн, которые теперь, быть может, навсегда потеряны для света. Мы не хотим этим сказать, что Альмамен достиг того, что суеверные люди и сказочники называют волшебством. Нет, он не мог повелевать стихиями, не мог проникнуть через завесу, скрывающую будущее; не мог уничтожать целые армии мановением волшебного посоха или перелетать с одного места на другое с помощью заклинаний. Но люди, посвятившие многие годы своей жизни поиску и изучению того, что призвано удивить и устрашить простолюдина, могли узнать некоторые тайны, которые более развитая наука новейших времен тщетно хотела бы объяснить или воскресить. И часто эти явления и секреты, случайно открытые вследствие какого-нибудь химического опыта, были непонятны для тех, кто их открыл. Вот почему эти исследователи не могли осознать свое открытие и, очарованные могуществом собственного обмана, считали себя повелителями природы, между тем как они были только ее учениками, блуждающими во тьме невежества и ошибающимися.
Одним из таких людей был владелец этого подземелья. Он знал, что обманывал других, но в некотором роде обманывался и сам, частью из-за недостатка научных знаний, частью из-за пылкости своего воображения, слишком разгоряченного и восторженного. Его неограниченное тщеславие затуманило его разум. И если верны исторические свидетельства, что у древних царей, ослепленных собственным могуществом, бывали минуты, когда они считали себя выше обыкновенных людей, то тем более вероятно, что мудрецы, возвысившиеся благодаря своим знаниям даже над царями, могли думать так же. Они могли подвергнуться легкому или, лучше сказать, возвышенному заблуждению, воображая, что действительно обладают тем удивительным могуществом, которым доверчивая толпа объясняет себе их знания и дарования.
Благодаря еврейскому происхождению, не позволяющему претендовать на власть и питать честолюбивые мечты, могучий разум Альмамена был направлен в русло познания и обучения, однако в той тихой и отвлеченной деятельности, которой этот человек посвятил себя, не нашлось места бурным страстям, свойственным ему. Окруженный мудрецами и книгами, он жаждал деятельности и славы, но запреты на многие профессии и занятия для евреев, установленные во всех странах, преграждали ему путь, а все из-за религии, которую он исповедовал. Сила его природных дарований бурлила, создавая масштабные, но оторванные от действительности планы, которые рушились один за другим и оставляли после себя чувство мрачной ненависти, а также жажду ужасной мести.
Вероятно, если бы его религия пользовалась уважением и влиянием, подобно христианству или мусульманству, он сделался бы скептиком, сомневающимся в существовании Бога, но гонения и бедствия сделали этого человека фанатиком. Однако же Альмамен, подобно древним евреям, представлял мессию[26] как царя и завоевателя, воплощающего все надежды угнетенных иудеев на могущество и победы земные. Вот почему Альмамен более стремился возвысить свою веру, нежели повиноваться ей. Он плохо соблюдал ее обряды, мало размышлял о ее догматах, но день и ночь обдумывал и изыскивал способы для ее возвышения и торжества.
В то время испанские мавры преследовали евреев гораздо больше, нежели христиане. В приморских городах Испании еврейские торговцы наладили коммерческие связи с христианами, выгодные и для частных лиц и для государства, а это способствовало проявлению не только веротерпимости, но и чего-то похожего на дружеское расположение, когда продавцы и покупатели встречались на рыночной площади. Мрачный фанатизм, впоследствии помрачивший славу короля Фердинанда и выразившийся в ужасах инквизиции, проявлялся лишь изредка. Мавры же, напротив, преследовали евреев с неумолимой жестокостью и свирепостью. В тот период, когда эмиром был суровый отец Боабдиля – этот «правитель с сердцем тигра», – евреи в Гренаде в буквальном смысле слова не считались за людей. И даже в правление кроткого и мечтательного Боабдиля мавры грабили евреев немилосердно. Пытка и неминуемая смерть ожидала каждого израильтянина, подозреваемого в сокрытии богатств. Государство постоянно нуждалось в деньгах, поэтому не переставало обвинять евреев в излишней зажиточности – этом неизбывном грехе.
В это время жестоких гонений Альмамен внезапно вернулся в Гренаду, покинутую им вскоре после ужасной гибели отца. Альмамен увидел, что бедствия соплеменников не прекратились, а только умножились, поэтому вспомнил свою клятву и повторил ее. Родственники его давно умерли. Он сменил имя и всегда считал полезным скрывать свою веру, поэтому никто не мог узнать в возмужалом Альмамене малолетнего сына еврея Исашара. Напротив, новоприезжий был известен во всех африканских государствах как мудрый дервиш[27] и знаменитый волшебник.
Эта слава скоро возвысила его при дворе гренадского эмира. Сделавшись одним из приближенных советников Муллы Хасана, Альмамен вместе с Боабдилем и матерью Боабдиля участвовал в заговоре против старого правителя. Так совершилась месть жестокому эмиру, а заодно мститель смог внушить доверие своей следующей жертве – самому Боабдилю. С сердцем, закаленным против всякого дружеского чувства или любви к людям иной веры, Альмамен видел в этом доверчивом юноше только готовую добычу.
Хитрый как змея, Альмамен не задумывался о том, что увяз в трясине коварства и предательства, к которым он прибегал, стремясь завлечь свою жертву. Природа одарила его умом и упорством в достижении цели. Обстоятельства жизни смирили его и научили ползать во прахе. И он сделался пресмыкающимся, которое пользуется и ядом, и ядовитыми клыками своими.
Глава VI
Лев в сетях
В следующую ночь, незадолго до рассвета, правитель Гренады внезапно потребовал к себе визиря Юсуфа. Престарелый сановник застал Боабдиля в необыкновенном расстройстве и раздражении, но посчитал своего государя почти безумцем, когда получил от него повеление арестовать Мусу ибн Абиль Гассана и отвести его в самую надежную из темниц Алых башен. Полагаясь на природную мягкость характера Боабдиля, визирь осмелился сделать возражение: он находил опасным применение насилия к военачальнику, весьма почитаемому в войске и в народе, и сказал, что нужно будет чем-то объяснить для всех такой жестокий приказ.
Вены выступили на лбу Боабдиля, как только послышались возражения, а ответ эмира был краток и решителен:
– Разве я уже перестал быть правителем, если должен страшиться подданного или оправдывать свои желания? Ты получил мое повеление. Вот подпись и фирман[28]: повинуйся или ожидай смерти!
Никогда не был Боабдиль так похож на своего свирепого отца ни голосом, ни видом. Дрожь пробежала по всему телу визиря, и он молча удалился.
Едва тот успел скрыться в дверях, как Боабдиль в сильном волнении, сжимая кулаки, вскричал:
– О уста покойного! Вы предостерегли меня, и вам я приношу в жертву товарища моей юности.
Меж тем визирь, выйдя из покоев Боабдиля, взял с собой нескольких иноземных невольников из числа охраны сераля[29], не знающих ни сожаления, ни сочувствия к страстям человеческим. В печальном недоумении и растерянности Юсуф отправился с ними ко дворцу принца Мусы, однако не осмелился войти в такой час, когда появление вооруженных людей могло произвести шум и тревогу по соседству. Визирь решился дождаться рассвета, когда обитатели дворца проснутся.