Эдвард Булвер-Литтон – Лейла, или Осада Гренады (страница 8)

Фердинанд перекрестился с набожным усердием, а затем встал, отдернул один из занавесов шатра и громко позвал:

– Перес!

Явился угрюмый испанец средних лет.

– Перес, – спросил король, усевшись на прежнее место за столом, – явился ли тот человек, которого мы ожидали из Гренады?

– Явился, ваше величество, и с ним девушка.

– Он сдержал свое слово. Веди их сюда, – сказал король и вдруг добавил, увидев кого-то: – А! Святой отец, твои посещения всегда проливают бальзам утешения на мое сердце.

– Да хранит тебя Господь, сын мой! – ответил человек в одежде доминиканского монаха[39]. Этот посетитель неожиданно, без доклада, вошел с другой стороны палатки и с мрачной неподвижностью сел на некотором расстоянии от короля.

На несколько минут воцарилось глубокое безмолвие, и Перес не выходил из шатра, как будто в сомнении, не означает ли присутствие монаха, что королевский приказ отменяется или, по крайней мере, что исполнение надо отложить. Даже на спокойном челе Фердинанда показалась легкая тень замешательства и нерешительности, но монах прервал это молчание и произнес:

– Надеюсь, сын мой, что мое присутствие не помешает вашей беседе с нехристем, раз вы полагаете, что политическая необходимость требует от вас видеться с сынами Велиара[40]?

– О, конечно, конечно, не помешает, – тут же ответил король, а мысленно спросил себя: «Каким удивительным образом этот святой человек умудряется проникнуть во все дела и планы наши?»

Затем он громко приказал:

– Ввести человека, присланного к нам из Гренады!

Перес поклонился и вышел.

Во все это время юный принц молча сидел, откинувшись на спинку своего кресла и пребывая в апатии. В его тонких и нежных чертах выражались усталость и скука, столь мало соответствовавшие тем важным занятиям, к которым мудрый родитель хотел приучить его своими уроками. В самом деле, юный Хуан всей душой, всем сердцем предавался удовольствиям и забавам, которых требовал его возраст: воинский лагерь казался ему праздничной ярмаркой, воинский поход – веселым представлением. Двор был для него местом пира; трон – лучшим зрительским креслом.

Глаза монаха, маленькие, серого цвета, бросили мрачный и пронзительный взгляд на обоих августейших собеседников, а затем со смиренным видом уставились в пол, изучая рисунок богатых ковров, разостланных в шатре. Монах вновь поднял глаза только тогда, когда Перес вернулся и привел с собой израильтянина Альмамена и девушку, с головы до ног закутанную длинным покрывалом, которое все же не могло скрыть ни прелестных очертаний девичьей фигуры, ни того, что она дрожала от страха.

– Когда я в последний раз видел твой светлый лик, великий государь, – произнес Альмамен, – ты хотел увериться в верности и искренности твоего слуги. Ты хотел получить надежный залог и отверг переговоры со мной, если я не доставлю тебе заложника. И вот я передаю под твое царственное покровительство эту девушку – единственную дщерь моего дома. Я вручаю ее как залог моей верности и вверяю тебе жизнь, которая для меня драгоценнее моей собственной.

– Ты сдержал слово, незнакомец, – сказал король тем тихим и мелодичным голосом, которым так искусно умел прикрывать хитрость своих далекоидущих замыслов и непреклонную волю. – Девушка, порученная нашему попечению, будет помещена вместе с придворными дамами моей августейшей супруги.

– Государь! – произнес Альмамен растроганно, но с крайне серьезной интонацией. – Теперь в твоих руках жизнь и смерть существа, которое, после моих соотечественников, наиболее дорого сердцу моему. Теперь ты властен над той, с которой связаны все мои земные надежды, все мое счастье. Однако я вручаю тебе этот священный залог между мной и тобой без страха и опасения. Тебе доставил я заложницу: от тебя же получил только обещание.

– Но это обещание короля – христианина и рыцаря, – произнес Фердинанд скорее мягко, чем высокомерно. – Что может быть для монарха более священным, чем данное им слово? Но оставим это. Расскажи, что делается в осажденном городе.

– Пусть сначала девушка удалится. Тогда я буду отвечать вашему величеству, – возразил Альмамен.

Принц вскочил с места.

– Не прикажете ли проводить девушку к моей августейшей матери? – тихо произнес он, обратясь к Фердинанду.

Король улыбнулся.

– Святому отцу было бы приличнее сделать это, – отвечал он так же тихо, однако доминиканец не тронулся с места, хоть и слышал намек. Вот почему Фердинанд, бросив мимолетный взгляд на монаха, отвернулся и сказал: – Хорошо, Хуан. Перес проводит вас к королеве, но сразу же после этого возвратись – здесь необходимо твое присутствие. – Король строго посмотрел на принца, давая понять, что «сразу же» следует понимать буквально.

Между тем еврей, уже не замечавший того, что происходило вокруг, говорил с девушкой на своем языке, старался успокоить и утешить ее, но, по-видимому, не достиг в этом большого успеха, потому что и сам тяжело дышал от волнения. Бедняжка, прижавшись к груди еврея и крепко обняв его, в исступлении кричала на том же языке:

– О родитель мой! В чем я перед тобой провинилась? Зачем ты отвергаешь меня? Зачем отдаешь чужим людям? О, пожалей меня, пощади!

– Дитя мое! – возразил еврей торжественным, но мягким тоном. – Наша с тобой разлука принесет пользу всему народу нашему, и я должен принести тебя в жертву на жертвеннике веры нашей. Но успокойся и утешься, Лейла! Как ангел Господень запретил нашему предку Аврааму принести в жертву своего юного сына Исаака, так и юность твоя будет пощажена. И твои лета умножатся для славы поколений грядущих… Король испанский! – вдруг произнес еврей на испанском языке внезапно и порывисто. – Ты сам – отец, поэтому прости слабость сердца моего и сократи горесть расставания.

Принц Хуан приблизился и с почтительной любезностью хотел взять руку девушки.

– Как?! Он?! – вскричал Альмамен, и лицо его помрачилось. – О государь! Принц еще достаточно молод.

– Честь не знает различия в летах, – отвечал король. – Ступай же, Перес, проводи девушку и принца в шатер королевы.

Возраст и угрюмое лицо испанского слуги, по-видимому, успокоили Альмамена. Еврей еще раз прижал Лейлу к своему сердцу и, не приподнимая покрывала, поцеловал ее в лоб, а затем, передав свою дочь Пересу, отошел в самый дальний угол шатра и закрыл лицо руками. Король казался растроганным; доминиканец, напротив, смотрел на все происходившее с мрачным и недовольным видом.

Лейла все еще не выходила из шатра, но, наконец, как будто приободрившись, произнесла отчетливо и громко на испанском языке:

– Отец оставил меня, но Господь – мое прибежище и моя надежда. – Оттолкнув протянутую к ней руку испанского слуги, она продолжала: – Ступай. Я последую за тобой! – С этими словами Лейла твердой и величественной поступью удалилась из палатки.

– Теперь приступим к делу, – произнес король, оставшись наедине с доминиканцем и Альмаменом. – Скажи, оправдываются ли наши надежды?

– Гнев Боабдиля уже пробужден, – отвечал Альмамен. – Эмир рассержен на свое войско и на главнокомандующего, поэтому намерен не выходить из своего дворца. А сегодня утром, когда я покинул город, Муса был заключен в одну из темниц Альгамбры.

– Как?! – вскричал король, вскочив с места.

– И это плоды трудов моих, – хладнокровно продолжал еврей. – Эти руки вручат Фердинанду ключи от Гренады.

– И ты получишь достойную награду, – подхватил монарх, – а пока прими этот первый знак нашего благоволения. – Говоря это, он снял с себя золотую цепь, украшенную редкими драгоценными каменьями, и протянул руку, чтоб отдать драгоценность еврею.

Однако Альмамен не тронулся с места. Его побагровевшее лицо показало те чувства, которые он с трудом удерживал.

– Не за золото продаю я врагов моих, великий государь, – произнес он с мрачной улыбкой. – Я продаю врагов, чтоб выкупить друзей моих.

– Как грубо! – произнес Фердинанд, обидевшийся из-за отказа. – Но продолжай, говори!

– Что я могу ожидать в награду, если ранее, чем истекут две недели, отдам Гренаду в твои руки?

– Когда мы виделись с тобой в последний раз, ты упоминал о каких-то правах для евреев.

При этих словах доминиканец, выглядевший совершенно спокойным, чуть приподнял опущенный взгляд, перекрестился и снова застыл в смиренной позе.

– Я требую, – отвечал Альмамен, – чтобы ты предоставил израильскому народу право жить в городе, торговать и заниматься ремеслами, установив для евреев одинаковые с христианским населением законы и налоги.

– Как?! Одинаковые законы и налоги? О, с этим могут быть затруднения. А если мы откажем в этом?

– В таком случае наши переговоры окончены. Возвратите мне девушку – вам уже не нужен залог, которого вы требовали. Я отправлюсь обратно в город, и мы больше никогда не встретимся.

Великий Фердинанд, вопреки обычному хладнокровию, свойственному тонкому политику, не смог умерить своей гордости и высокомерия, свойственных монарху, наследовавшему державу от знаменитых предков и удачливому во всех предприятиях. Он закусил губу, возмущенный повелительным тоном незнакомца, ведущего переговоры как будто на равных.

– Ты позволяешь себе дерзить, друг мой, – сказал король, – поэтому мои слова могут стать не слишком приятными для тебя. Ты теперь в моей власти и без моего дозволения не можешь возвратиться в город.