Эдвард Булвер-Литтон – Лейла, или Осада Гренады (страница 3)

– Однако ж, государь, – сказал Альмамен, – если ты отвергаешь фанатичное верование, то отвергаешь ли фанатичное гонение? Ты не веришь священным книгам, где рассказано о преследованиях, которым подвергался еврейский народ, но дозволяешь судьям, сановникам, воинам и всем твоим людям преследовать евреев, грабить, угнетать и мучить этот родственный арабам народ[18].

– Презренные скряги, они заслужили свою участь! – гордо отвечал Боабдиль. – Золото – их бог, торжище – их отечество. Слезы и стенания моих людей не трогают их. Евреи сожалеют только об упадке торговли и беспокоятся о ней. Эти всесветные грабители готовы захватить алчной рукой своей имение каждого человека. Что же здесь удивительного, если каждый рад отправить их на тот свет? Евреи еще ненавистнее мерзостного племени Ханифа, которое во время голода съело идола своего[19]. Сыны Моисея за финиковую косточку готовы продать все семь небес.

– Твои законы отнимают у них все способы удовлетворить честолюбие, оставляя только один – накопление богатства, – возразил Альмамен. – И подобно тому как растение изгибает свой стебель, чтобы, невзирая на все преграды, пробиться к солнечному свету, так и душа человека, если законный путь ей воспрещен, длинной и извилистой стезей стремится обрести наслаждение в лучах власти, славы и почестей, что вполне естественно. Евреи не были торгашами и скрягами, когда жили в своей святой отчизне: не они ли обращали в бегство воинственных предков твоих, древние арабские племена? Не они ли, терзаемые голодом, скорее решались питаться кусками собственного тела, нежели сдать город, менее укрепленный, чем Гренада? Не они ли противостояли неприятелю более многочисленному, чем эти хвастливые испанцы? Но оставим это. Государь, если ты уже не веришь в помощь ангелов, то можешь ли ты верить мудрости смертных людей?

– Могу верить и верю, – отвечал Боабдиль, почти перебивая собеседника. – Первое для меня непостижимо, а о втором я могу судить через свои ощущения. Послушай, Альмамен, этим вечером у меня был мой гордый родственник Муса. Он уговаривал меня не опасаться моих подданных и оставить эти стены, которые стесняют мой дух, жаждущий деятельности. Он умолял меня надеть воинские доспехи, опоясаться мечом и появиться на площади Виваррамбла[20] посреди благородных гренадцев. О, как бьется сердце мое при этой мысли! И если мне не суждено жить, то я умру, по крайней мере, смертью, достойною монарха!

– Благородные слова, – холодно произнес Альмамен.

– И так ты одобряешь мое намерение?

– Истинные друзья государя никогда не могут одобрить его желания умереть.

– Как? – спросил Боабдиль изменившимся голосом. – Неужели ты полагаешь, что мне суждено погибнуть на этой войне?

– Правильно или неправильно выбранный час определит твое поражение или победу.

– А правильный час?..

– Еще не наступил.

– Не в звездах ли читаешь ты это?

– Предоставь мавританским прорицателям питать и распространять это безумное верование. Твой раб видит в звездах только миры, более великие, чем эта ничтожная земля; миры, сиянье которых не усилится и не померкнет, даже если наша земля исчезнет из неизмеримого пространства.

– Ты непостижимый человек! – произнес Боабдиль. – И откуда же проистекает твое могущество? Откуда ты почерпнул знание о будущем?

Альмамен подошел к монарху, стоявшему перед открытым балконом.

– Взгляни, – сказал он, указывая на воды Дарро, – взгляни на эту реку! Она состоит из стихии, в которой люди не могут существовать. Так и в том тонком, неосязаемом воздухе, наполняющем пространство над нами, наши стопы не могут обрести ни одной стези, и соединенные войска вселенной не смогли бы основать там государства. Однако ж при помощи простых навыков рыболова и охотника мы умеем добывать рыб и птиц, обитателей воды и воздуха, и удовлетворяем этим самые обыкновенные наши потребности. В том же самом состоит и истинное искусство волшебства. Если поверхность земли, малая часть нашего мира, населена живыми существами, то неужели ты думаешь, что нет жизни в ее неизмеримой глубине, в беспредельном эфире, ее окружающем? И как рыбак и птицелов умеют заманить свою добычу, так и мы, с помощью нашего разума, можем подчинить себе и повелевать нежнейшими существами тех областей и стихий, в которые не могут проникнуть ни грубые тела, ни наши органы чувств. Вот в чем заключаются мое учение и моя мудрость. Об иных мирах я почти ничего не знаю: но о существах, населяющих этот мир, – будь то люди, ангелы или духи, как их называют ваши сказки, – я имею некоторые сведения. Будущность для моих взоров закрыта, как для слепца. Но по моему велению могут явиться существа, которые более могущественны и чьи взоры более проницательны, чем мои.

– Докажи мне силу своего волшебства, – сказал Боабдиль, изумленный не столько словами, сколько дрожащим голосом и вдохновенным видом волшебника.

– Желание моего государя для меня закон, – ответил Альмамен, – и я всегда готов повиноваться ему. В следующую ночь ожидаю тебя.

– Где?

Прошло несколько мгновений в глубоком молчании. Наконец Альмамен подошел к Боабдилю и сказал ему что-то на ухо: юный монарх вздрогнул и побледнел.

– Страшное место!

– И сама Альгамбра, о великий Боабдиль, не менее страшна, пока под стенами города будет находиться Фердинанд, а в городе – Муса.

– Муса! Как ты смеешь питать недоверие к храбрейшему из моих воинов?

– Может ли мудрый государь доверять тому, кого так превозносит его войско? Если бы завтра смертоносная стрела поразила Боабдиля на бранном поле, кого возвели бы вельможи и воины на трон? Неужели нужна мудрость волшебника, чтоб угадать ответ и произнести имя Мусы?

– О несчастное государство! О несчастный государь! – вскричал Боабдиль с глубокою горестью. – У меня не было отца, у меня нет подданных и скоро не будет и отечества. Неужели мне никогда не суждено обрести друга?

– Друга? Бывают ли они у правителей? – сухо возразил Альмамен.

– Прочь от меня! Прочь отсюда! – кричал Боабдиль, совершенно поддавшись врожденной вспыльчивости своего характера. – Твоя бесстрастная, суровая мудрость веет на меня могильным холодом. Слава, доверие, сочувствие и человеческое участие – все это уничтожают твои советы. Оставь меня! Я хочу быть один.

– Мы увидимся завтра в полночь, – произнес Альмамен с тем же спокойным и бесстрастным видом. – Прощай, великий государь!

Боабдиль обернулся, но волшебника уже не было. Тихо и незаметно явился он – тихо и незаметно исчез из залы, подобно призраку или привидению.

Глава III

Влюбленные

Расставшись с Альмаменом, Муса направился к холму, расположенному напротив той возвышенности, которую, как короной, увенчивали здания и башни Альгамбры. Там, куда направился Муса, находились дома знатных и богатых жителей Гренады. Он выбирал самые отдаленные и пустынные улицы и наконец на холме остановился перед низкой и длинной стеной, окружавшей сады какого-то богатого владельца. Долго и робко озирался принц вокруг. Все было тихо, и только временами эта безмолвная тишина нарушалась или всплеском серебристых вод в фонтанах, или минутным дуновением ветра, который веял со снежных вершин Сьерра-Невады и заставлял слегка дрожать ароматную зелень апельсиновых и лимонных деревьев.

Сердце мавра сильно билось. Он не стал долго медлить, перескочил через стену и очутился на цветущей поляне, похожей на пестрый ковер и осененной группами ветвистых деревьев с густой темной зеленью, среди которой виднелись сочные золотистые плоды.

Он пошел далее и наконец остановился перед домом, архитектура которого показывала, что он был построен еще до вторжения мавров в Испанию. Нижняя часть строения состояла из низких аркад с тяжелыми и почерневшими от времени колоннами, по большей части скрытыми множеством роз и разнообразных кустарников. Окна с решетками, находившиеся над ними, выходили на большие балконы, украшенные в мавританском вкусе и являвшиеся пристройкой недавних времен. Только в одном из верхних покоев виднелся свет. Остальную часть дома покрывал густой сумрак ночи, и казалось, что все обитатели жилища уже давно спали. Мавр подкрался к тому окну, в котором мелькал огонек, и после минутного безмолвия запел арабскую песню, но таким тихим голосом, что казалось, он шептал, а не пел.

Серенада

Не прячься, покажись, прекрасное светило! Взгляни: сиянье звезд – твоих подруг — Алмазным блеском тьму небес покрыло. Приди, о милая! Избавь меня от мук! Я буду счастлив видеть эти очи. О, рядом с ними блекнут звезды ночи! Чеканным словом из Корана меч увит, А имя милой я на сердце начертал. Слова священные твердил я в ходе битв И имя тихо, как молитву, повторял. Но чувствую – Аллах свидетель в том! — Не совладать мне с сердцем, как с клинком. Сияй, сияй мне, свет моей души! Другим светилам зависть ты внуши. Затми луну красотою глаз своих. О, не устану я смотреть на них!

Когда принц закончил, одна из решеток тихо отворилась, и на балконе показалась женская фигура.

– О Лейла! – произнес мавр. – Я вижу тебя, и я блаженствую!

– Тише, – отвечала Лейла, – говори тише и не оставайся здесь долго: я боюсь, как бы нас кто-нибудь не увидел. И еще я боюсь, – добавила она дрожащим голосом, – что мы видимся теперь в последний раз!

– О великий Пророк! – вскричал Муса, и его возглас был исполнен страсти. – Что я слышу? Зачем эта таинственность? Почему я не имею права знать ни того, к какому народу ты принадлежишь, ни твоего сословия, ни имени твоих родителей? Неужели ты думаешь, прелестная Лейла, что в Гренаде есть такой знатный дом, который может отвергнуть союз с Мусой ибн Абиль Гассаном? – Он продолжал уже тише и нежнее: – А если не это, то что же может препятствовать нашему браку? Поверь, что ты всегда будешь прекрасным цветком для сердца моего. И мне все равно, где этот цветок родился – на горной вершине, по соседству с гнездами царственных орлов, или в долине у ее подножия.