Эдуард Сероусов – Закваска (страница 3)
И тут же — добавила.
«Селивёрстова — никаких ощущений».
В общем блоке после обеда работало радио — не сильно, фоном. Это была не «музыка для настроения», а скорее регламент: радио помогало бортовому ритму. Сейчас шла «Маяк-Луна», вечерний эфир, передавали хоккей.
Лена услышала Веру в дверях.
— Селивёрстова. У тебя сегодня ещё связь?
— Не у меня, — сказала Вера. — У Лаврушина.
— Я Лаврушину пишу. Он отвечает медленно. Я тебя спрошу: что мне делать с протоколом сорок седьмой?
— А что с протоколом?
Лена подняла планшет, показала.
— Тут стоит автоматический сбор: «Партия одобрена, экипаж принят, аномалии не обнаружены». Я нажимаю в восемнадцать ноль ноль и отправляю. Но Митя мне написал, что Курников. И что-то ещё пишет про какие-то записи прошлого набора. И мне сейчас, в восемнадцать ноль ноль, нечего внизу подписать.
— Нажми «отложено».
— «Отложено» — это запрос причины. Причина какая?
Вера подумала. Лаврушин просил недели. Регламентно — она имела право задержать отчёт ровно на двое суток без объяснений; на третьи приходило уведомление из ЦУПа.
— «Анализ органолептики». Это допустимая причина, она в списке. Поставь её.
Лена набрала.
— Поставила. Сорок восемь часов?
— Сорок восемь. Через двое суток мы решим.
— Кто мы?
— Я, Лаврушин и Митя.
— Без командира?
— Командира поставим в курс к вечеру.
Лена кивнула. Лена никогда не лезла в чужие зоны ответственности, и Вера знала, что Лена сейчас просто записала «вечером поставить командира в курс» в свой план-лист и больше ничего об этом не подумает.
— Лен.
— А?
— Ты сегодня сорок седьмую ела?
— Ела.
— И?
Лена улыбнулась — у неё была такая ровная неподготовленная улыбка, тонкими губами.
— Манной кашей пахло. У бабули моей такой пах был, когда она наливала молоко холодным летом. Москва, Ленинградский, шестая квартира с кухней на север.
Вера стояла в дверях.
— Лена. А ты в эту бабулю — в каком году в последний раз была? В смысле, к ней?
— В четырнадцать лет, наверное. Она в шестнадцатом году умерла.
— Ты её кухню помнишь?
— Помню. Но я редко. Я не из тех, кто... — Лена пожала плечами. — В реакторе сегодня бабушка моя. Это норм. Я это услышала и сижу нормально.
— Нормально.
— А что не нормально?
— А то, что я свою маму не услышала, — хотела сказать Вера, но не сказала. Сказала:
— Ничего. Спасибо, Лен. Через сорок восемь часов.
После Лены Вера вернулась в лабораторию, села у пульта Б-2, открыла трёхмерную модель потоков. Серые трубки на схеме, цветные узлы — насосы и сенсоры, числа в углах — расходы, температуры, pH, газовый состав. Всё было в норме. Всё всегда было в норме. Реактор работал по программе. Программа была написана в КБ Шинкаренко, в Зеленограде, в шестидесятом году. С тех пор она дописывалась — раз шесть, по результатам испытаний. Восьмая версия стояла сейчас на «Саду-3».
Никакая из восьми версий не содержала строки: «Воспроизводить органолептику материнской кухни абонента по обратной связи с микробиомом».
Это значило одно из двух. Либо это было побочное свойство, в которое реактор вошёл сам, без приказа сверху. Либо это было побочное свойство, в которое реактор вошёл сам, без приказа сверху, и кто-то на Земле знал об этом раньше неё.
Вера сидела перед моделью и думала, какой из двух вариантов её больше пугает.
К пятому часу пополудни она поняла: пугает второй. Гораздо больше.
И ещё она поняла, что сейчас, в этой минуте, на «Саду-3» сидят пять человек, которые знают, что их кормит чья-то мать. И один человек — она сама, — которому никакая мать не варит, и который не знает, по какой причине.
Это надо было разобрать.
Глава 3. Виктор Иосифович
Митя пришёл к ней в лабораторию в семь вечера, без стука — все на «Саду-3» давно перестали стучать, в обитаемых модулях экипаж жил по принципу «двери закрывают только в санузле и за полтора часа до сна». Он принёс планшет и кружку. В кружке был чай. Чай на «Саду-3» был настоящий, рассыпной, привезённый в герметичной банке, экипажу выдавали по двенадцать граммов в день — Митя свою долю всегда заваривал слабо, и от чая у него пахло сеном.
— Селивёрстова, — сказал он. — Я тебе сейчас принесу один документ. Сначала договоримся, что ты на меня не разозлишься.
— Не договоримся.
— Тогда хотя бы не разозлишься громко.
Он положил планшет на стол. Файл назывался «Лог-наблюдение. Б-2. М.Г.». Открыл. Список. Дата, время, имя, описание, реакция, действие. Тридцать одна строка.
Вера дочитала первые пять и подняла глаза.
— Митя.
— Подожди.
— Митя, это с пятнадцатого месяца.
— С пятнадцатого. Первый случай — Тойтогон, восемнадцатое октября позапрошлого года. Кориандр. Я записал тогда «вкусовой триггер, культурно-региональный, без последствий, наблюдать».
— И ты наблюдал.
— Я наблюдал.
— Четырнадцать месяцев.
— Четырнадцать месяцев.
Вера медленно отложила планшет. У неё в горле было то самое сжатие, которое бывает, когда в тебя втыкают информацию большего объёма, чем ты в эту минуту в состоянии переварить.
— Митя. Это не наблюдение. Это сокрытие.
— Это не сокрытие. Это запись в личном архиве врача без эскалации.
— Это сокрытие, Митя.
— Селивёрстова. — Он наконец сел. — Слушай. Я тебе сейчас должен сказать одну вещь, которую ты, возможно, знаешь, но я её произнесу. Виктор Иосифович Каплан был мой учитель. Восемьдесят восьмого года рождения. Я к нему попал в ординатуру в тридцать пятом, в Москве, в Сербского. Он мне сказал одну фразу. Дословно. «Митя, психиатр обязан различать состояние, требующее вмешательства, и состояние, требующее присутствия. Если ты будешь лечить второе как первое, ты сломаешь больше людей, чем государство».