Эдуард Сероусов – Закваска (страница 5)

— Разрушаешь. Я тебя знаю. Ты с разбегу.

Они стояли в коридоре. Свет в коридоре «Сада-3» был ровный, белый, по СНиПу — четыре тысячи кельвинов, без мерцания, потому что от мерцания за два года у людей начинаются мигрени. Свет делал Лаврушина бледным.

— Костя, — сказала Вера. — Если оно безопасно, я буду первая, кто скажет: тиражируем. Если оно небезопасно — мы его выключим. Это две очень простые опции.

— У них есть третья.

— Какая.

— Опасно, но мы не можем его выключить, потому что без него экипаж сломается.

Вера посмотрела на него. У Лаврушина в правом виске билась жилка — у него всегда так бывало, когда он говорил то, чего сам боялся.

— Костя. У тебя у самого что в утренней миске.

— Не твоё.

— Костя.

— Не сейчас, Селивёрстова. Не сейчас.

Он развернулся и пошёл по коридору. На втором шаге обернулся.

— Не сломай мне его, Вер. Не сломай мне его.

— Кого.

— Реактор.

— Не реактор.

— Кого, по-твоему, я имею в виду.

Он ушёл. Вера осталась в коридоре одна. Она постояла секунд тридцать. Потом пошла к себе и достала из ящика стола служебный журнал — настоящий, бумажный, в синей обложке, такие выдавали инженерному составу для записей, имеющих юридическую силу. Открыла, нашла страницу со вчерашней датой. Под вчерашней строчкой «Селивёрстова — никаких ощущений» написала сегодняшнюю строчку.

«Селивёрстова — никаких ощущений. У мамы был гастрит. Этого, видимо, достаточно».

Закрыла журнал.

Села на кушетку у стены. Посидела минут пять. Потом достала из шкафа стерильный контейнер, надписала на нём «Селивёрстова В.М. / 23:40 / собственный отбор» и пошла в санузел.

Чёрт его знает, что у неё в кишечнике, подумала она по дороге. Может, там у кого-нибудь действительно мама.

Глава 4. Дублёр

В шесть утра «Сад-3» спал. На станции время по Гринвичу, и шесть утра по Гринвичу — это глубокая фаза сна экипажа: командир встаёт в семь, остальные — в семь тридцать. Вера в шесть утра уже была в лаборатории Б-2.

Б-2Д стоял у дальней стены — двухсотлитровый дублёр, копия большого реактора в одну тридцатую объёма, поставленный на станцию по протоколу избыточности: если основной выйдет из строя, дублёр на сорок восемь часов обеспечивал четверть рациона. Б-2Д работал в холодном режиме. В нём была питательная среда и базовый штаммовый набор — двенадцать культур, без 212-плексной консорциумной программы, без квор-сенсорной обвязки. В журнале «дублёр» значился как «резерв, спящий».

Вера присела перед панелью. Открыла протокол прогрева. Двадцать две минуты на разогрев среды до тридцати семи, восемь минут на установку газового баланса, потом — посев.

Она достала из ящика контейнер с надписью «Селивёрстова В.М. / 23:40». В контейнере был её собственный материал — двенадцать миллиграммов, отобранные вчера по стандартному протоколу. Достала пробирку с физраствором, развела, отфильтровала через шприц-фильтр сорок пять микрон, дважды. Получился мутноватый коричневатый бульон — примерно один миллилитр. В нём, по справочнику, около пяти на десять в одиннадцатой бактериальных клеток её собственного кишечного консорциума.

Это был не штатный посевной материал. Штатный материал хранился в холодильнике минус восемьдесят, в ампулах с серийными номерами, и закладывался в реактор только по приказу с Земли. Самовольный посев собственного биоматериала в дублёр был нарушением. Не катастрофическим — Б-2Д не имел выхода на потребительский контур, его продукт по умолчанию шёл в утилизационный бак, — но административно нарушением. За такое снимают премию и пишут на личное дело.

Вера думала об этом ровно три секунды. Потом подошла к Б-2Д, открыла загрузочный порт, ввела бульон через стерильную канюлю, закрыла порт, нажала на пульте «пуск посева».

— Сволочи, — сказала она реактору. — Если у меня в кишечнике хоть что-то есть, я хочу это знать.

Реактор тихонько загудел.

Программа Б-2Д не имела квор-сенсорной обвязки в стандартной комплектации. Это была одна из причин, почему дублёр существовал отдельно от основного: на дублёре можно было запускать «голый» консорциум без всей сложной надстройки и смотреть, что он умеет сам по себе. Но Вера в три двадцать ночи, лёжа без сна, открыла со своего пульта инженерное меню, скопировала с Б-2 в Б-2Д модули квор-сенсоринга — все восемь, включая адаптационный, — и теперь Б-2Д работал по той же логике, что и большой реактор. С одной только разницей: у дублёра была одна-единственная посевная культура. Её.

Через девять суток, по расчёту, Б-2Д должен был выйти на стационар. Если в её кишечнике было что наследовать — это «что» должно было проявиться в органолептике дублёра. Если не было ничего — она получила бы свой дрожжевой бульон, и это бы стало личной констатацией.

Вера сидела перед пультом. Думала о Виктор-Иосифовичевской формуле «состояние, требующее присутствия». Думала о том, что её состояние требует, по-видимому, опыта, а не присутствия. И что она поставила экспериментально себя.

К семи утра она была в столовой. Тойтогон уже сидел с миской. Гешка не сидел. Лена была. Командир был.

— Бочарников, — Вера села напротив командира. — Извините. Можно через пять минут к вам в кабину.

— Можно сейчас. — Бочарников посмотрел на её миску. Миска была пустая. — Селивёрстова, ты не ешь.

— Я ем потом. Сейчас не лезет.

— А.

Бочарников встал.

В кабине он сел в своё кресло, она — на табурет у стены. Кабина «Сада-3» была не «рубка» в кино-смысле, а маленькое помещение четыре квадратных, с тремя экранами и пультом связи с Землёй.

— Слушаю.

— Александр Витальевич. Гольдштейн пришёл ко мне вчера вечером. Лог. Тридцать один случай за четырнадцать месяцев. Б-2 воспроизводит органолептику материнской кухни абонента. С большой вероятностью — через адаптацию консорциума к индивидуальному микробиому пользователя.

Командир молчал.

— Это не описано в спецификации реактора. Это эмергентное свойство. У Лаврушина мнение: тиражировать. У меня мнение: остановиться, посмотреть, что ещё реактор делает не по спецификации. Гольдштейн — на стороне «посмотреть».

— Что значит «что ещё».

— Если реактор реверсирует пищевую историю абонента, он умеет синтезировать соединения, не предусмотренные программой. То есть выходит за рамки утверждённого пищевого профиля. Я не знаю, какие это соединения и в каких концентрациях.

— Опасно.

— Не знаю. Это и есть вопрос.

— Что ты хочешь от меня.

— Сорок восемь часов на анализ. У меня — масс-спектр. У Лаврушина — сенсорика и контуры. У Гольдштейна — психо-интервью с экипажем. Через сорок восемь часов — у вас в кабине. До этого — не докладывать на Землю и не вносить в журнал ничего, что попадёт в дневную сводку.

— Не докладывать на Землю.

— Сорок восемь часов.

Командир посмотрел на неё долго. Потом ровно сказал:

— Сорок восемь часов. Если за сорок восемь часов появится симптом — у любого из шести — на Землю в эту же минуту.

— Договорились.

— Гешку Гольдштейн ведёт.

— Ведёт.

— Свободна.

Она вышла из кабины. В коридоре было пусто. Часы показывали семь сорок две. Вера пошла прямо в лабораторию.

Масс-спектрометр на «Саду-3» был квадрупольный, средней разрешающей силы, не лучший в мире, но достаточный. Вера запустила анализ свежей пробы из основного реактора Б-2 — двести миллилитров, отобранные в семь сорок пять по штатному отводу. Программа гнала пробу через хроматограф, потом через ионизацию, потом считала пики.

Анализ шёл два часа.

В девять сорок Вера села перед экраном. На экране был спектр. Пиков было много. Программа автоматически идентифицировала по библиотеке всё, что узнавала: аминокислоты, короткие пептиды, витамины группы B, никотинамид, рибофлавин, известные ароматические альдегиды, эфиры жирных кислот, базовый набор отдушек. Это были штатные пики. По спецификации Б-2 должен был производить около ста сорока соединений с известными CAS-номерами. На спектре их было сто сорок одно — программа отмечала их зелёным.

Кроме зелёных, на спектре были другие. Программа подписывала их «unidentified» и давала только массу и фрагментацию.

Вера прокрутила список «unidentified» до конца.