Эдуард Сероусов – Закваска (страница 2)
Вера посмотрела на него.
— У всех была мать, Костя.
— Это да, — сказал Лаврушин и сел на табурет у стенда. — Это так, конечно.
Он смотрел на неё, и Вера понимала, что смотрит он не агрессивно — он смотрел уставшим, и за этим была уже какая-то его прикидка, какой-то внутренний расчёт, который Вера ещё не понимала.
— Слушай, — сказал Лаврушин. — Я тебе сейчас одну вещь скажу, и ты не лезь в неё, ладно?
— Какую вещь.
— Прошлый набор. Помнишь Виктора Иосифовича?
— Помню.
— Виктор Иосифович приходил ко мне в столовой и говорил мне, что у нас в супе появилась штука, которой он пятьдесят лет не ел. Какие-то клёцки. У бабушки. В Кировоградской.
— Это было давно.
— Это было в марте. Полгода. Я тогда подумал — старик, плачет в суп, бывает. Я тогда списал. А оно теперь у Курникова. И у Курникова не клёцки. Я не знаю что у Курникова. Митя расскажет.
Он встал.
— Я тебе говорю это, чтобы ты не одна сидела со своей сорок седьмой. И ещё одно. — Он взял со стола её распечатку, посмотрел, положил обратно. — Не отправляй пока ничего вниз.
— На Землю?
— На Землю. Я понимаю, ты регистратор, ты обязана. Я тоже обязан. Но дай нам неделю.
— Зачем?
— Затем, что у нас люди не сходят с ума. Они вспоминают мать. Это разные вещи.
Лаврушин ушёл к себе в Реактор-Х, к электролизёрам и кислороду, к понятному.
Вера смотрела ему вслед.
Она подумала: «Виктор Иосифович. Прошлый набор. Это значит — началось не сегодня».
Сорок седьмая аномалия была не сорок седьмая.
Митя пришёл в лабораторию к одиннадцати. Маленький, седой не по возрасту, в очках без оправы, которые он, по уставу медчасти, обязан был хранить в чехле, и потому весь полёт носил их в нагрудном кармане скафандра, а тут, в лаборатории, на носу. Сел напротив Веры.
— Курников, — сказал он. — Положил его на наблюдение. Состояние — стабильное. Эмоциональный фон — нагруженный, но без острой симптоматики.
— Что он рассказал?
Митя посмотрел на потолок, выбирая слова.
— Он рассказал, — медленно сказал Митя, — что взял ложку, поднёс ко рту и почувствовал бабушку. Не вспомнил — почувствовал. Бабушку, которая умерла, когда ему было одиннадцать. И поэтому, говорит, реакция.
— Какую бабушку?
— Со стороны матери. По его словам, бабушка варила что-то, что он называет «лапша-каша». Какая-то деревенская кашица на молоке с разваренной лапшой. Он сам сейчас не вспомнил бы рецепт, не пытался даже. Но запах, говорит, — её. И вкус — её.
— У него по анамнезу что?
— У него по анамнезу мать оставила в четыре года. Уехала. Бабушка по матери в деревне в Кировской подобрала. С ней он жил до её смерти. Потом — детский дом.
Вера слушала.
— Митя, — сказала она. — Я тебе сейчас в одно слово. Ты как Курникова с реактором сопоставил уже?
— Сопоставил, — сказал Митя.
— И?
— И сижу теперь у тебя, понимаешь.
Они помолчали.
— Виктор Иосифович из прошлого набора, — сказала Вера. — Клёцки.
— Знаю про Виктора Иосифовича, — Митя кивнул. — Это первая запись по моей части. Списал на возрастной аффект.
— А вторая?
— А вторая — это, видимо, Курников.
— Не верю, — сказала Вера. — Через два набора пропустить такое — не верю. Тут где-то посерёдке должны быть промежуточные.
— Должны, — сказал Митя.
— Тогда садись и поднимай.
— Поднимем. Сегодня к вечеру дам список.
Он встал, поправил очки, и уже от двери обернулся:
— Вера. Ты сама что чувствуешь?
— Кашу.
— Какую?
— Никакую. Кашу как кашу.
Митя кивнул и вышел.
Вера сидела у пульта, смотрела на профиль 47 и думала: «Куда они дели мою кашу? И где, чёрт возьми, моя мать в этом всём».
Глава 2. Б-2
Реактор Б-2 был не один реактор, а связка из шести. Главный бак — собственно Б-2 — стоял в центре, диаметром метр восемьдесят, высотой два сорок, объём — около шести с половиной кубов рабочей среды. Сверху и по бокам к нему шли пять малых баков-сателлитов: Б-2.1, .2, .3, .4 и .5. Сателлиты были специализированные: один — азотфиксаторы, второй — фотосинтетики на красном и синем диоде, третий — гетеротрофы на отходах теплицы, четвёртый — анаэробный метаногенно-окислительный, пятый — резервный. Между ними ходила своя кровь: тёплые трубки, насосы, фильтры, скрубберы CO₂.
Бактерий в этой связке жило двести двенадцать штаммов по последней инвентаризации. Из них штатно отслеживалось сорок четыре. Остальные сто шестьдесят восемь существовали в реакторе как «сопутствующее сообщество» — то, что в спецификации значилось accompanying microbial community, индекс АМС, и допускалось в коридоре до пятнадцати процентов от общей биомассы. На «Саду-3» этот коридор не покидался никогда: АМС шёл устойчиво в семи-десяти процентах. И это было правильно. Чистая монокультура в долгой эксплуатации не живёт; ей нужны соседи, иначе она вырождается за полгода в стабильный штамм, потерявший половину функций.
Реактор стоял на лунном реголитовом субстрате — это была фишка проекта. В разгонной фазе, в первые два месяца после доставки, в реактор закачивали земную питательную среду. Дальше — постепенный переход. Реголит брался из карьера на километре от станции, ровный карьер с маленьким экскаватором, который с маркера «Лотос» жил третий год; реголит дробился до фракции пять-десять микрон, обрабатывался кислотным выщелачиванием на месте, давал минеральную базу. К ней добавлялась рециркулированная вода с аварийных скрубберов, аммиак из сборника санузла, углерод из переработанного выдоха в виде бикарбоната. И всё это — снова в бак.
Реактор фактически жил на станции. То есть жил тем, что станция выделяла. То есть жил тем, что выделяли люди.
Здесь Вера всякий раз останавливалась. Эта фраза, в учебной формулировке, проходила как: «Замкнутый углеродно-азотный контур с автотрофной и гетеротрофной фракциями, ведомый сенсорными петлями обратной связи по органолептике, газовому составу и составу твёрдых отходов». В жизни это значило: реактор ел то, что выходило из людей, в любой форме. И возвращал — белок, жир, витамины, эфиры, аминокислоты, добавки.
Когда защищали проект «Сад» под Главным управлением биоэкономики, главный конструктор, Алексей Викторович Шинкаренко, выдал ту фразу, которая потом ходила по тендерам:
— Это не реактор. Это перевариватель. Перевариватель экипажа.
Шинкаренко знал, что говорил. Но никто тогда не сказал, что у перевариватели бывает память.
Вера прошла к Б-2.3 — гетеротрофный сателлит, тот, где жили в основном дрожжи и небольшая фракция молочнокислых, тот, где, по её предположению, и формировалась органолептика. Здесь стоял запах. Здесь, между двумя баками, в коридорчике шириной семьдесят сантиметров, всегда стоял запах. Сегодня пахло как из печи. Не из печи реакторной — из настоящей, кирпичной, какие бывают в деревне. Так пахнет тёмный ржаной хлеб с тмином.
— Сволочи, — сказала Вера тихо.
Сволочи в Б-2.3 ничего не ответили. Они грелись, ели, выделяли. Двенадцать миллионов клеток на миллилитр, двенадцать с половиной — это значит, что в этом сателлите жило сейчас примерно сто миллиардов клеток. Сто миллиардов маленьких сволочей, которые знали что-то про чью-то печь.
Она открыла журнал, записала.
«Б-2.3, 11:42. Запах — ржаной хлеб с тмином. Профиль не снимался».