Эдуард Сероусов – Закваска (страница 1)
Эдуард Сероусов
Закваска
Глава 1. Сорок седьмая
Восемнадцать сорок три по бортовому, среда. Ничего вечернего на станции «Сад-3» не бывает: бактерии в баке Б-2 жрут двадцать четыре часа, диодные стойки греют по программе, и две вентиляции — основная и резервная — уже четырнадцатый месяц урчат в одной ноте, то поднимая, то опуская тон на пол-герца, что слышат только Селивёрстова и Митя Гольдштейн, остальные привыкли.
Вера стояла на третьей ступеньке стремянки и смотрела через окошко обзора на тёмно-зелёный, почти болотного цвета, бульон. Снаружи окна была не вода — вода была между двойными стёклами, контур теплоизоляции, второе стекло уже в баке. По поверхности бульона ходила лёгкая рябь от продувки в восемь литров в минуту.
«Сорок седьмая», — записала она в журнал. — «18:43 — отбор пробы. Эфиры: 2-метилбутаноат — 0,42 ppm, изовалериат — 0,18, ацетат — фон. Профиль смещён в яблочно-грушевую. Состав партии в коридоре. Подмесов не выявлено».
Она нажала «отправить». Через двенадцать секунд гарнитура щёлкнула:
— Селивёрстова, — Лаврушин говорил так, словно его уже из чего-то вытащили. — Ты что, опять.
— Опять.
— У меня смена в семь утра. Я сегодня в восемнадцать сдал, ушёл, постелил, лёг. Что у тебя?
— Эфиры. Снова. 2-метилбутаноат, изовалериат, фоновый ацетат. Профиль смещён в яблочно-грушевую.
— Сладкое?
— Сладкое, Костя. Сладкое уже четвёртые сутки. И это не от состава. Состав в норме.
— Печь восемь, бочка двенадцать, поведение в норме?
— В норме.
— А ты регистрируешь.
— Регистрирую.
— Откушают завтра — расскажут. Не дёргай меня вечером.
Гарнитура щёлкнула. Лаврушин отрубился.
Вера слезла со стремянки, выключила свет в обзорной нише и встала у пульта. На большом экране был профиль партии. Партия 47: белок 38,2 г/л, аминокислотный состав в коридоре, витамин B12 в норме, жирорастворимые в норме, минералка в норме, остаточный аммиак — ниже регламента. Всё было в норме.
Только пахло почему-то яблочным компотом с манной кашей.
Никакой манной каши на станции не было. Манную кашу нельзя положить ни в один консорциум: глютена в реакторе нет, крахмала нет, молочного жира нет; единственное, на что бактерии могли намекнуть — это смешение коротких эфиров и определённой аминокислотной фракции, которая в готовом виде идёт в пресс на белок и потом — в столовый «творог», как они между собой называли. Никакой манной каши.
Тем не менее пахло.
Вера записала: «Органолептика: сладкое тёплое молоко, манка». И отдельной строкой ниже, мельче, для себя: «47 — пахнет детским садом».
Дальше нужно было сесть, ничего не делать и идти спать. Вера села, посидела семь минут и пошла спать.
В жилом отсеке было темно и сухо. Геша Курников лежал ничком на верхней койке, накрытый с головой, левая нога торчала из-под одеяла. Шестой день в полётной фазе, второй на регенерированной пище. Стажёр-пилот, двадцать шесть лет, до этого — Севморпуть, ледовая разведка, никаких психотестов с ним пока не делали — слишком новый. По уставу обязаны были провести первый тест на пятнадцатые сутки. Сегодня были одиннадцатые. Сорок седьмой партии Геша ещё не пробовал.
Вера повернулась лицом к стене и спала. Без сновидений. Как обычно.
Завтрак на «Саду-3» начинался в восемь. Это была не столовая в земном смысле, а просто прорезанный в общем блоке выступ-стол на шесть посадочных мест с привинченными ремешками для чашек, потому что на Луне чашки не падают, но к ремешкам успели привыкнуть в полёте.
Утро было обычное.
Командир Бочарников ел гречку с растительным маслом и не разговаривал. Лена Кострикова что-то выбирала на планшете и пила свой кипяток с лимонной кислотой. Жунушалиев сидел над тарелкой каши, и каша эта была — да, тоже сорок седьмая. Митя Гольдштейн пристроился сбоку, вертел в руках свою порцию и смотрел в стену.
Геша спустился последним. Он был в трико, носки разные. Сел, ткнул ложкой в кашу, занёс ко рту, опустил. Поднял снова. Опустил.
Вера посмотрела на него поверх своей ложки.
— Не лезет? — спросила Лена.
— Лезет, — сказал Геша.
Он зачерпнул, положил в рот, прожевал. Постоял с пустой ложкой на весу. Снова зачерпнул. И вдруг сел очень ровно, как сел бы взрослый, который дрессирован хорошо. Глаза у него стали очень мокрые, очень быстро, прямо вот так, без подготовки, без покраснения, без всего. По щекам пошло. Он этого не заметил.
— Геш, — сказала Лена.
Он положил ложку, поднялся, сказал в стол: «Извините», и вышел из общего. Дверь в жилом схлопнулась, было слышно, как он там прошёл, ткнулся куда-то, и стало тихо.
— Чего это он? — спросила Лена.
Бочарников посмотрел на Митю.
— Митя.
— Понял, — сказал Митя и встал.
Жунушалиев продолжал есть. Жунушалиев в свои сорок девять лет всё, что происходило не на его рабочем участке, считал шумом ветра и относился соответственно.
— Селивёрстова, — сказал Бочарников. — В твою кашу.
— В мою, — сказала Вера. — Сорок седьмая.
— Поговори с ним.
— Поговорю.
Митя ушёл к Геше. Вера сидела перед остатками каши. Поела. На вкус — обычная каша из реакторного белка, текстурированного крахмалом с теплицы; чуть пресновато, чуть сладко, лёгкая нота, как из размоченных сухарей. Никакой манной. Никакого молока. Никакого детского сада.
«У меня в кишечнике нет ничего такого, что им нужно», — подумала Вера; и тут же отогнала эту мысль как преждевременную.
После завтрака она сидела в лаборатории, открыла журнал, добавила: «47, общий завтрак, реакция Курникова Г. — острая эмоциональная, без видимых физиологических. Анамнез сверить с Гольдштейном».
Потом подумала и дописала: «Селивёрстова — никаких ощущений».
В лабораторию ввалился Лаврушин ровно в семь сорок пять, как всегда. Он был на год моложе Веры, на десять килограммов тяжелее и на пятнадцать сантиметров выше, и потому в дверях лаборатории всегда казалось, что входит ещё одно человекоединица, не Костя. Он остановился, посмотрел вокруг, увидел Веру за пультом, увидел стремянку у Б-2, увидел распечатку профиля 47 на стене.
— Что у нас?
— У нас сорок седьмая партия пахнет манной кашей с яблочным компотом.
— И?
— И у Геши Курникова случилась реакция за столом. Митя сейчас с ним.
Лаврушин подошёл к стене, посмотрел на профиль, потёр подбородок, повернулся.
— Сорок седьмая ничего не нарушает.
— Я и не говорю, что нарушает.
— Тогда что?
— Костя. Это сорок седьмая. Сорок седьмая аномалия в журнале. Не партия.
Лаврушин помолчал.
— Веруха.
— Не зови меня Веруха.
— Вера Михайловна. У нас Реактор Б-2 идёт по программе. Восемнадцатый месяц подряд. Витамины — все. Аминокислоты — все. Жиры — все. По плану зачитан и согласован. Гольдштейн на месте, психо-режим на месте. У тебя обостряется регистраторский невроз. Что ты регистрируешь? Что у Геши?
— У Курникова. Реакция.
— У Курникова была мать?