Эдуард Сероусов – Восемь Сигм (страница 9)
Он взял конверт. Сел в кресло – не закрепившись, просто так, с поверхностью под собой, чтобы не плыть, пока читает.
На конверте было написано:
Часть первая была распечатана внутри. Он вскрыл конверт аккуратно, по линии сгиба – давняя привычка – и развернул лист. Официальный бланк UNSA, четыре подписи внизу, классификационный штамп в правом верхнем углу.
Он читал медленно. Один раз. Потом ещё раз.
Содержание части первой можно было сформулировать в двух предложениях. Первое: в случае подтверждения искусственной природы аномалии – немедленно уведомить UNSA с полным пакетом данных и ждать инструкций. Второе: в случае невозможности ждать инструкций по причинам оперативной необходимости – действовать по собственному суждению, опираясь на принципы, изложенные в части второй.
Часть вторая лежала в том же конверте. Отдельный запечатанный пакет, более плотный, с красной полосой поперёк и указанием даты вскрытия. Пятьдесят а.е. от цели – расчётно, это год одиннадцатый, примерно за три месяца до прибытия.
Ватанабэ держал запечатанный пакет в руках. Тонкий, плотный. На ощупь – несколько страниц.
Он мог вскрыть его сейчас. Формально, открытие раньше срока было нарушением инструкции, но не нарушением с серьёзными последствиями – никто бы не узнал. Он знал командиров, которые вскрывали запечатанные директивы сразу. Это была понятная логика: лучше знать всё сразу, чем получить сюрприз в критический момент.
Он сделал этого не. Не потому что боялся нарушить инструкцию, а потому что не считал это правильным. Директива была написана именно так по причине: то, что в ней было написано, имело смысл только в контексте пятидесяти а.е. от цели. Прочитанное сейчас, на третий день полёта, оно дало бы ему информацию без контекста – а информация без контекста была хуже, чем никакой информации. Она давала иллюзию понимания при отсутствии такового.
Он убрал запечатанный пакет обратно в сейф. Часть первую сложил и положил туда же.
Закрыл сейф.
Следующие три недели Meridian жил по режиму.
Режим на долгом перелёте выполнял несколько функций одновременно. Технически – поддерживал корабль в рабочем состоянии. Физиологически – давал телам ориентир в отсутствие естественных циклов: здесь не было рассвета, не было темноты, только бортовое время и переключение освещения по расписанию. Психологически – это было, вероятно, главным. Ватанабэ видел это на всех трёх предыдущих экспедициях: экипаж без режима начинал смещаться, медленно, почти незаметно, и к месяцу третьему эти смещения становились трещинами.
Режим Meridian выглядел так: подъём в шесть тридцать, проверка систем к семи, короткое утреннее совещание в восемь ноль ноль – только о критических показателях, не более пятнадцати минут. Основные рабочие блоки – с девяти до тринадцати и с пятнадцати до девятнадцати. Общий ужин – в двадцать ноль ноль, который был, строго говоря, необязательным, но Ватанабэ его ввёл как элемент расписания, что превращало его в практически обязательный. Отбой – в двадцать два, хотя, разумеется, никто не следил.
Общий ужин был его изобретением. Не потому что считал, что общение важно само по себе – или, вернее, потому что знал, что оно важно, но не хотел об этом говорить. Восемь человек, одиннадцать лет. Если они становились чужими друг другу, это было проблемой, которую он создал, допустив отчуждение. Если они ели вместе в двадцать ноль ноль каждый день, это была не близость – это был якорь. Якоря были нужны.
Первые совместные ужины были неловкими – нормально, по-другому не бывает. Восемь человек с разными контрактами, разными специальностями, разными языками первого выбора – русский, японский, французский, игбо, китайский – которые при этом говорили на стандартном рабочем английском, потому что так было договорено. Разговоры за первые ужины были официальными: технические, о рабочих вопросах, избегающие личного.
К концу второй недели это начало меняться. Не резко – просто Орлова один раз задала Карлосу, второму пилоту, технический вопрос про навигационный алгоритм, и из ответа выяснилось, что у них было разное мнение о конкретном манёвровом протоколе, и они поспорили – не зло, но настоящим образом, с аргументами, – и это был другой вид разговора, чем официальный.
После этого что-то сдвинулось. Немного, но заметно.
Дюбуа появлялась на ужинах регулярно, ела быстро, говорила мало. Это был её стиль – Ватанабэ уже это понял. Она не избегала людей, она просто не тратила слов без необходимости. Иногда Кеш что-то спрашивал у неё – она отвечала коротко, без недовольства. Шапира сидел обычно напротив, говорил мало, ел методично.
Ватанабэ наблюдал это всё без выводов. Было ещё рано делать выводы.
На семнадцатый день Ватанабэ зашёл в гравиметрический отсек.
Не по делу – просто хотел видеть, как работает прибор в рабочем режиме. Это была его привычка: знать, что происходит на борту, не только из докладов, но и лично. Доклады были точными, но лишёнными контекста. Контекст давало личное наблюдение.
Дюбуа была за консолью. Она не обернулась, когда он вошёл, – услышала, но не отвлеклась от экрана.
– Ватанабэ, – сказала она. Не вопрос, просто идентификация.
– Не хочу мешать. Смотрю.
– Смотрите.
Он встал у двери. Отсек был небольшим, и его присутствие у двери означало присутствие примерно в полутора метрах от неё. Экраны перед ней показывали данные в режиме реального времени: три окна с разными визуализациями, плюс цифровой столбик в правом нижнем углу, который менялся непрерывно. Ватанабэ не мог читать эти данные так, как их читала она – он знал, что такое гравиметр и как работает атомная интерферометрия, но не знал, что означает конкретный паттерн в конкретном наборе цифр.
Это было важно понимать. Это был её инструмент.
– Как данные? – спросил он.
– Фоновый шум. Стандартное распределение. Никаких аномалий.
– Это хорошо или плохо?
Она повернулась к нему – ненадолго, оценивающий взгляд. Проверяла, задаёт ли он вопрос из вежливости или реально хочет знать.
– Ни то ни другое. – Она вернулась к экрану. – Аномалий здесь я не жду ещё несколько лет. Прибор в норме – это значит, что я буду видеть аномалии, когда они появятся. Это главное.
– Вы уже установили автоматическую запись?
– С первого часа работы прибора. Всё, что выходит за пределы 2.5 сигмы по любому из каналов – автоматическое уведомление. – Небольшая пауза. – Я буду знать первой.
Это была не похвальба. Это была рабочая информация: её прибор настроен так, что она получит уведомление раньше, чем кто-либо другой. Следовательно, первым человеком, которому нужно немедленно доложить что-либо важное, будет она.
– Хорошо, – сказал он. – Когда будет уведомление – немедленно ко мне.
– Разумеется.
Он постоял ещё секунду. На экранах менялись числа – быстро, непрерывно, без паттерна, который он мог бы прочитать. Это тоже было важно знать: что здесь, в этом отсеке, происходит нечто, что он не мог контролировать напрямую. Что его компетентность заканчивалась там, где начиналась её.
– Спасибо, – сказал он.
Дюбуа кивнула, не отрываясь от экрана.
Во вторник второй недели Шапира пришёл на плановое совещание с тремя страницами технического отчёта, распечатанными на бумаге. Это было нетипично – обычно все передавали данные в цифровом виде. Он положил листы на стол, не объясняя.
– Двигательная установка, – сказал Шапира. – Показатели за две недели.
Ватанабэ взял листы. Цифры – аккуратные, табличные, с допусками и фактическими значениями в соседних столбцах. Все показатели в зелёной зоне. Подробнее, чем требовала стандартная форма отчёта.
– Зачем бумага? – спросил Ватанабэ.
– Привычка. – Шапира коротко. – Хочу видеть данные, а не интерфейс данных.
Ватанабэ посмотрел на него. В этом что-то было – не в содержании, а в формулировке.
– Что-то, что меня должно беспокоить? – спросил Ватанабэ.
– Нет. – Небольшая пауза. – Камера сгорания три показывает минимальное смещение в тепловом профиле. Четыре сотых процента от номинала. В допуске. Я буду следить.
– Четыре сотых процента – это значимо?
– Для двух недель работы? Нет. – Ещё пауза. – Для одиннадцати лет – зависит от того, является ли это трендом или разовым отклонением. Установлю мониторинг.
Ватанабэ кивнул. Это был правильный ответ.
– Что ещё?
– Ничего, что должно беспокоить сейчас. – Шапира взял свои листы обратно. – Когда будет – скажу немедленно.
Это тоже был правильный ответ. Ватанабэ пометил в мысленном списке: Шапира в норме. Делает своё дело методично. Докладывает то, что нужно докладывать, без избытка и без недостатка.
Переменная в допустимом диапазоне.
Невесомость давалась экипажу по-разному.
Физически – у всех была подготовка, все прошли обязательные курсы адаптации. Но подготовка была одним, а постоянная невесомость месяц за месяцем – другим. Ватанабэ видел это на себе. Спать в невесомости он умел хорошо – пристёгнутый спальный мешок, и тело переставало искать «низ», которого не было. Но бывали моменты – особенно в первые минуты после пробуждения, в темноте, в тишине – когда дезориентация приходила на несколько секунд: где потолок, где пол, куда это тело летит. Несколько секунд – и всё возвращалось. Но они были каждое утро.