Эдуард Сероусов – Восемь Сигм (страница 8)
– Тридцать секунд.
Она положила руки на подлокотники и проверила, что пальцы не напряжены. Они были напряжены. Она их расслабила.
– Десять секунд. Девять. Восемь.
Здесь нет ничего нового, сказала она себе. Ты видела расчёты. Ты знаешь параметры. Термоядерный импульсный двигатель, мишени с топливом, магнитное сопло. Один и две сотых g ускорения при работе. Стандартный профиль старта – двадцать минут разгона, потом крейсерский режим. Ничего нового.
– Три. Два. Один.
Удар был мягким и одновременно не мягким. Не как взрыв – как медленное нарастание давления, которое шло не снаружи, а изнутри. Кресло приняло её вес – вес, которого не было секунду назад – и она поняла, что это было правильным словом: вес. Не перегрузка – просто вес. Один и две сотых g, что было примерно одной восьмой земной гравитации.
Но Meridian не разгонялся рывком. Он разгонялся медленно, методично, как должен разгоняться корабль с расчётным запасом ΔV, которого нельзя тратить впустую. Каждый лишний метр в секунду, набранный сейчас, был метром в секунду, которого не будет потом.
Через минуту она поняла, что давление стабилизировалось. Один и две сотых g. Немного больше, чем она ожидала воспринять как «почти ничто». Не потому что было больно – не было. Просто это давление было постоянным, без пауз, без перерывов, и через три минуты она поняла, что это то, как будет работать её тело следующие несколько недель разгона: с этим лёгким, непрерывным, слегка неправильным ощущением веса, который говорил ей, что она не сидит на Земле.
По внутренней связи пришёл голос Ватанабэ – короткий, деловой:
– Старт подтверждён. Двигательная установка в норме. Расчётный разгонный профиль активен. – Пауза. – Следующий брифинг в восемь ноль ноль.
Это всё.
Иллюминатор в гравиметрическом отсеке был маленьким – двадцать сантиметров в диаметре, укреплённое стекло в металлической оправе, расположенное чуть выше уровня её головы, когда она стояла. Во время калибровки она ни разу к нему не подходила – не было нужды.
Сейчас она подошла.
Ремни безопасности она расстегнула через двадцать минут после старта – установка вошла в стабильный режим, можно двигаться. Встала. Подошла к иллюминатору.
Земля была видна.
Не вся – часть. Кривая горизонта, синевато-белая, знакомая до такой степени, что в ней не было ничего, что она не видела раньше на фотографиях. Но на фотографиях это было изображение, а здесь это было через восемнадцать миллиметров стекла, и разница между изображением и стеклом, за которым – настоящее, была разницей, которую мозг регистрировал отдельно от всего остального.
Она смотрела.
Земля уменьшалась – не быстро, не заметно с минуты на минуту, но если смотреть долго, то было видно, как кривая горизонта становится чуть более кривой. Они удалялись со скоростью, которая через одиннадцать лет поместит их в полутора световых годах от этой точки.
Дюбуа стояла у иллюминатора и держала руку на металлической оправе, холодной, и смотрела на Землю, которая уменьшалась, и думала.
Не об аномалии. Не о решётке. Не о числах.
Она думала о трёх именах.
Секция 7-C, палуба 3. Разрушение монтажного крепления. Двадцать третье октября.
Она помнила все три имени. Она помнила их с того момента, как прочитала в сообщении, и они не ушли – не потому что она специально держала их в памяти, а потому что они никуда не делись сами. Три человека, которые пришли на стройку Meridian утром двадцать третьего октября и не вернулись домой. Не потому что хотели, не потому что была необходимость умирать. Просто крепление. Просто монтаж. Просто авария при строительстве корабля, который строился с такой скоростью, с которой его строили, потому что она нажала кнопку в полночь четырнадцатого марта 2089 года.
Это был силлогизм. Она не публиковала данные, чтобы кто-то умер. Публикация данных была обязанностью. Данные были реальными.
Всё это было правдой.
Земля продолжала уменьшаться.
Три имени.
Она убрала руку с оправы и вернулась к своему креслу. Села. Открыла на экране протокол работ на следующие двадцать четыре часа. Там был длинный список, реальный, конкретный, с пунктами и временными метками.
Это было то, что нужно было делать.
Она начала.
Глава 4. Точка невозврата
На двенадцатый день полёта Ватанабэ составил список.
Это была его привычка с первой командирской должности – в сложных ситуациях не думать о ситуации целиком, а разобрать её на части. Каждая часть – это переменная. У каждой переменной – текущее состояние и допустимый диапазон. Если переменная в диапазоне, ты не думаешь о ней до следующей проверки. Если выходит из диапазона – думаешь о ней и только о ней.
Список выглядел так.
Двигательная установка. Норма. Шапира проверяет ежедневно, доклад в семь утра. За двенадцать дней – ни одного отклонения выше порогового.
Системы жизнеобеспечения. Норма. Сун Ли держит под постоянным наблюдением, докладывает о любой аномалии сразу. За двенадцать дней – четыре мелкие аномалии, все устранены в течение часа.
Экипаж – физическое состояние. Норма. Кеш проводит еженедельный медицинский мониторинг. Адаптация к невесомости идёт в плановом режиме.
Экипаж – психологическое состояние. Норма – с оговоркой. Двенадцать дней – слишком мало, чтобы говорить о чём-либо, кроме первичной адаптации. Настоящие проблемы начинаются позже. Год второй, год третий, когда острота новизны уходит, а дистанция до конца ещё не даёт иллюзии близости.
Дюбуа. Отдельная переменная.
Он не записал это в список – список был мысленным, и некоторые части он держал только там. Дюбуа была переменной нестандартного типа: не военный, не инженер, не пилот. Учёный, который проработал пятнадцать лет один и чья ценность для миссии была абсолютной и единственной. Это создавало структурный дисбаланс, который нужно было понимать с самого начала: она не была частью командной иерархии в обычном смысле. Она была специалистом, которого нельзя заменить. Это требовало другого управленческого подхода.
Он не сформулировал, что именно за подход. Это надо было наблюдать.
Pathfinder и Baikal. Норма – в рамках имеющейся информации. Что было не то же самое, что норма.
Первое совещание экипажа состоялось на третий день. Не стартовый брифинг, где он говорил один – настоящее совещание, с обсуждением.
Meridian в крейсерском режиме не имел гравитации. Формально – 0.002g от тяги двигателя при активном разгоне, но разгонный профиль занимал только первые и последние недели. В крейсерском – практически ноль. Совещание проходило в кают-компании: восемь человек, закреплённых за поручнями или держащихся за крышку стола, в разных ориентациях – кто-то «сидел», кто-то стоял горизонтально, один человек висел под потолком, прижав ноги к вентиляционному коробу. Это был второй пилот, Карим, который, судя по всему, решил, что угол обзора оттуда лучше.
Ватанабэ начал с регламента. Это было намеренно – регламент был не про регламент, а про структуру. Одиннадцать лет в 300 кубических метрах – это работало либо со структурой, либо не работало вовсе. Структура давала предсказуемость, предсказуемость снижала тревогу, сниженная тревога давала возможность думать о задачах, а не о ситуации.
– Совещания экипажа – по понедельникам, восемь ноль ноль. Внеплановые – по инициативе любого члена экипажа через меня. Докладывать о любом нештатном показателе любой системы сразу, не ждать понедельника.
Кеш кивнул. Сун Ли – тоже, чуть быстрее. Шапира смотрел на него без видимого выражения.
– Распределение времени. – Ватанабэ прошёлся по листу. – Обязательные задачи занимают в среднем шесть часов из четырнадцати рабочих. Оставшееся время – научная работа, обслуживание, личное время. У каждого есть личный проект, заявленный при отборе. – Он посмотрел по сторонам. – Мне не важно, что это. Важно, чтобы оно было.
Это не было мотивационным спичем – это был практический расчёт. Человек без личного проекта в условиях долгого полёта к году третьему начинал искать, чем себя занять, и то, чем он начинал заниматься, почти всегда создавало проблемы для остальных.
– Вопросы по регламенту.
Орлова – из угла, не поднимая взгляда от навигационного планшета:
– Контакт с Pathfinder и Baikal – через вас или напрямую?
– Через меня. Если ситуация требует прямого технического обмена – через меня с уведомлением.
– Понятно.
Кеш:
– Психологические сессии – добровольные или…
– Рекомендованные, – сказал Ватанабэ.
– Это не одно и то же, что добровольные.
– Нет. – Небольшая пауза. – Обязательными они становятся по моему решению в случае клинических показателей. До этого – рекомендованные.
Кеш кивнул – без возражений, просто хотел понять границы.
Дюбуа не задала ни одного вопроса. Она держалась за поручень у стены и смотрела на него с тем же выражением, с которым, он уже заметил, смотрела на данные: внимательно, без эмоций, регистрируя.
После совещания он пошёл в свою каюту.
Командирская каюта на Meridian была такой же, как у остального экипажа, с двумя отличиями: терминал прямого доступа к командным системам и сейф, встроенный в левую стену, закрытый на биометрический замок. Ватанабэ провёл большой палец по сенсору. Замок открылся. Внутри был планшет с запечатанными файлами и один конверт – бумажный, плотный.