Эдуард Сероусов – Восемь Сигм (страница 10)
Кеш вёл еженедельные измерения – костная плотность, мышечный тонус, сердечная нагрузка. Протоколы нагрузочных упражнений были обязательными: два часа в день, в специально оборудованном спортивном отсеке с резиновыми тяжами и беговой дорожкой с вакуумным удержанием. Ватанабэ соблюдал это без исключений. Он понимал, что через год, через два года, если он пропускает тренировки – его тело не будет способно нормально функционировать в случае чрезвычайной ситуации.
А чрезвычайные ситуации следовало считать вероятными.
Орлова предпочитала тренироваться одна и рано утром, до общего подъёма, что было её правом. Дюбуа тренировалась методично – не с удовольствием, но и не с отвращением, просто как ещё одна часть расписания. Шапира тренировался с тем же молчаливым методизмом, с которым делал всё остальное.
Один раз, в конце третьей недели, Ватанабэ оказался в спортивном отсеке одновременно с Шапирой. Они не разговаривали – просто тренировались параллельно. Потом Шапира закончил раньше и, уходя, сказал без предисловий:
– Камера три – стабилизировалась. Разовое отклонение.
– Хорошо, – сказал Ватанабэ.
Шапира ушёл. Ватанабэ продолжил тренировку.
Переменная в допустимом диапазоне.
На двадцать восьмой день Орлова появилась в рубке в 18:43 – между рабочими блоками, в личное время. Это означало что-то конкретное: если навигатор приходит в рубку в нерабочее время, это не случайный визит.
Ватанабэ был там один – проверял входящие с Земли, ответы на стандартные отчёты, которые уходили каждые двое суток. Орлова вошла, встала у навигационной консоли, открыла свой планшет.
– Ватанабэ. Траектория Pathfinder.
Она передала данные на главный экран. Ватанабэ повернулся.
На экране была трёхмерная проекция – Солнечная система плюс прилегающее межзвёздное пространство, три маркера: Meridian, Pathfinder, Baikal. Рядом с каждым – вектор движения, рассчитанный по наблюдаемым данным о работе их двигателей.
Meridian и Baikal шли туда, куда должны идти – к расчётным координатам аномалии, с плановыми профилями разгона.
Вектор Pathfinder был другим.
– Они идут быстрее, – сказал Ватанабэ.
– Это первое. – Орлова стояла у экрана, держа планшет. – Их ускорение на восемь процентов выше официально заявленного для первой фазы разгона. Это могло быть объяснено технической погрешностью или уточнённым профилем.
– Но.
– Но вектор. – Она увеличила изображение. – Они идут чуть не туда. Расхождение полтора градуса от расчётного курса к аномалии. Через одиннадцать лет это даст позицию на 0.003 световых лет в стороне.
Ватанабэ смотрел на экран. Полтора градуса – крошечное число. Почти ничто. Именно поэтому это было важно: корабль с опытным навигатором не отклоняется на полтора градуса случайно. Случайные отклонения корректируются. Намеренное отклонение – это курс.
– Куда они идут? – спросил он.
– Официально – к аномалии. – Орлова провела по планшету. – По расчёту – к точке, которая находится на семь а.е. от аномалии по другому вектору подхода. Если они скорректируются ближе к цели – придут с другого направления.
– Не с нашего.
– Нет. Их вектор подхода сделает их позицию примерно перпендикулярной нашей. Baikal будет примерно на тридцать градусов в стороне.
Ватанабэ помолчал. Три корабля у одного объекта с разных углов. Это могло быть тактической диспозицией – в военном смысле. Или это могло быть просто разными точками для научных наблюдений. Оба объяснения были возможны. Оба требовали дополнительной информации.
– Это противоречит протоколу о зонах прибытия, – сказал он.
– Зависит от интерпретации. – Орлова убрала планшет. – Протокол описывал зоны для предотвращения конфликтных траекторий. Их вектор не создаёт столкновения. Только… другую геометрию.
– Вы когда это увидели?
– Сегодня. Данные наблюдений накапливались восемь дней. Сегодня набралось достаточно, чтобы говорить о тренде, а не о погрешности.
– Вы сразу пришли ко мне.
– Разумеется.
Ватанабэ ещё раз посмотрел на экран. Три точки, три вектора. Пока они были маленькими точками рядом с Солнечной системой – это был вопрос математики. Через одиннадцать лет, у цели, это станет чем-то другим.
– Продолжайте мониторинг. – Он закрыл изображение. – Если вектор изменится – немедленно.
– Да.
– Орлова. – Она уже уходила. – Никому пока.
Небольшая пауза – секунда, не больше.
– Понятно.
Она ушла. Ватанабэ остался в рубке один.
Pathfinder шёл слишком быстро. Слишком прямо – но не туда, куда был заявлен.
Он открыл терминал связи с Землёй и начал составлять запрос. Официальный, через протокол. Ответ придёт через двадцать два часа – одиннадцать туда, одиннадцать обратно. К тому моменту у них будет ещё день данных о траектории.
За иллюминатором рубки звёзды стояли неподвижно. Не мигали – не было атмосферы, которая давала бы мерцание. Фиксированные точки в чёрном, без движения, без изменений. Ватанабэ смотрел на них секунду – он всегда смотрел на звёзды через иллюминаторы рубки, это была привычка с первой экспедиции.
Неприятно фиксированные. Он не мог объяснить, почему это было неприятно – физически они должны были быть именно такими. Но в этой неподвижности было что-то, что заставляло тело хотеть атмосферного мерцания, привычного знака жизни – и не находить его.
Он вернулся к терминалу.
Запрос в UNSA по траектории Pathfinder занял четыре абзаца: данные, метод расчёта, вопрос. Он перечитал его. Убрал один абзац, который был интерпретацией вместо факта. Оставил три.
Отправил.
За спиной – непрерывный субзвуковой гул реактора. Он перестал его слышать на пятый день. Не потому что гул прекратился – просто мозг убрал его в категорию постоянного фона, перестал выделять как отдельный сигнал. Это была нормальная адаптация.
Но тело его чувствовало всё ещё. Тонкая, постоянная вибрация в костях, которую замечаешь только в тишине – и которую, Ватанабэ понял, не замечаешь именно потому, что она непрерывна. Она была тканью пространства, в котором они находились. Meridian работал. Meridian нёс их вперёд.
Ватанабэ закрыл терминал. Встал. Оттолкнулся от кресла и поплыл к выходу из рубки – плавно, без резких движений, как человек, который научился двигаться в невесомости за три предыдущие экспедиции и знает, что резкие движения здесь расходуют больше, чем дают.
В его мысленном списке переменная «Pathfinder» только что сдвинулась из зелёной зоны в жёлтую.
Жёлтое – это не тревога. Это наблюдение.
Он будет наблюдать.
Глава 5. Маяк
Примерно на четырёхсотый день она перестала замечать запах.
Это произошло не постепенно – во всяком случае, она не зафиксировала постепенности. Просто в какой-то момент она поняла, что давно не думала о запахе корабельного воздуха, хотя первые месяцы думала о нём часто. Не потому что он был неприятным. Потому что он был чужим: лёгкий привкус озона, что-то органическое из замкнутого цикла водорослей и грибковых культур, металл систем вентиляции. Не земной воздух. Воздух Meridian.
На четырёхсотый день она вдохнула – и ничего не почувствовала. Просто воздух.
Это было, по всей видимости, хорошим знаком. Адаптация шла штатно.
Год первый на Meridian имел свою структуру, которая была одновременно очевидной и не вполне ощутимой изнутри.
Очевидной потому, что расписание не менялось: подъём, проверка систем, восьмичасовой утренний доклад, рабочие блоки, ужин, отбой. Каждый день то же самое, с вариациями, которые по большому счёту были одними и теми же вариациями, просто в другом порядке. Это было правильно – это была та структура, которую Ватанабэ выстроил намеренно, и она работала именно так, как должна была работать: держала восемь человек в функциональном состоянии, давала предсказуемость, снижала фоновую тревогу.
Не вполне ощутимой изнутри потому, что изнутри это выглядело иначе. Изнутри это выглядело как бесконечная горизонталь: каждый день был похож на предыдущий, и следующий будет похож на этот, и через неделю, и через месяц. Не монотонность в смысле скуки – Дюбуа не скучала, у неё была работа, которая её занимала. Монотонность в более фундаментальном смысле: отсутствие внешних маркеров времени. Не было рассветов. Не было смены сезонов. Не было случайных событий городской жизни, которые разрезали время на куски. Было только бортовое время и расписание, которое они сами установили.
На Земле время шло само. Здесь время нужно было отмечать вручную.
Она завела журнал – не первый раз, она всегда вела рабочие журналы, – но этот был другим. Не только данные, но и наблюдения. Не потому что считала это важным для науки. Просто потому что писать от руки – а она писала от руки, как Кеш, хотя никогда с ним об этом не разговаривала – было способом маркировать время. День записи отличался от дня без записи. Это была минимальная, но рабочая единица.
Быт Meridian на первом году был устроен так.
Подъём в шесть тридцать означал переход из горизонтального в вертикальное – условно вертикальное, потому что вертикаль здесь была делом договорённости с вектором тяги двигателя, которая давала ноль целых ноль ноль два g, что мозг регистрировал как «слегка ненулевое» только в первые секунды после пробуждения. Спальный мешок отстёгивался, открывался люминесцентный свет в каюте – мягкий, тёплый спектр, имитация рассвета, которую кто-то включил в стандартный протокол, и Дюбуа была ему за это по-настоящему благодарна, хотя никогда не выясняла, кто именно.