Эдуард Сероусов – Восемь Сигм (страница 12)
– Дайте файл.
Орлова передала. Дюбуа открыла на своём правом экране, начала просматривать. Методика была аккуратной. Два параметра она проверила по справочным данным, один пересчитала вручную – совпало.
– Методика верная, – сказала Дюбуа через десять минут. – Есть одно допущение, которое стоит уточнить: ты используешь стандартную эффективность ICF-двигателя, но если у Pathfinder другая конфигурация мишеней…
– Тогда их реальный ΔV может быть больше.
– До двадцати процентов выше, если они использовали усиленные мишени. Что даст им примерно сорок восемь километров в секунду вместо сорока.
– Всё равно мало, – сказала Орлова.
– Всё равно мало.
Они помолчали секунду – не неловко, а в том смысле, в котором два человека молчат, обдумывая одно и то же с разных сторон.
– Значит либо другой профиль миссии, либо другое топливо, – сказала Орлова.
– Либо другая задача, для которой малый запас достаточен.
Орлова убрала планшет.
– Я скажу Ватанабэ.
– Скажите.
Орлова уже двигалась к выходу, потом остановилась.
– Ещё одна вещь. Не по расчётам. – Небольшая пауза, нетипичная для неё. – Если они прибудут на четырнадцать месяцев раньше и у них другая задача – к моменту нашего прибытия ситуация может быть совсем другой, чем мы ожидаем.
– Да, – сказала Дюбуа.
– Значит, нам нужно, чтобы к моменту нашего прибытия у нас были самые точные данные, которые возможно получить за это время. – Она посмотрела на гравиметрический отсек – просто взгляд, без пафоса. – Это ваш прибор.
– Я знаю.
– Хорошо. – И она ушла.
Дюбуа ещё секунду смотрела на дверь. Потом вернулась к своим экранам.
Поручни в коридорах к концу первого года стали другими.
Она заметила это однажды, проходя мимо по пути из гравиметрического в кают-компанию: поручень у третьей переборки, за который она бралась каждый день несколько раз, приобрёл другую поверхность. Не цвет – покрытие. Матовое шероховатое покрытие из стандартного комплекта постепенно, под руками восьми человек за одиннадцать месяцев, сгладилось в нескольких точках до почти зеркального блеска. Там, где люди брались чаще всего – чуть правее центра, на высоте среднего роста – металл начинал светиться.
Это была мелкая деталь. Но Дюбуа остановилась и посмотрела на неё.
Восемь человек. Одиннадцать месяцев. Три раза в день минимум. Это было примерно девять тысяч прикосновений к одному поручню – и поверхность уже менялась. Через одиннадцать лет здесь будет другой металл. Не потому что кто-то его менял. Просто потому что люди жили.
Она взялась за поручень и продолжила движение.
В середине второго квартала первого года с Земли пришёл запрос от группы в MIT – они заканчивали собственный анализ секции данных, пересекавшейся с её выборкой, и просили сравнить методику нормализации. Дюбуа ответила подробно – это заняло два дня, потому что нормализация в её методике была нестандартной и требовала объяснения в семи пунктах.
Потом был запрос из ИКИ в Москве – они хотели сырые данные по участку 17-G, который она не включила в публикацию. Она отправила. Потом запрос от группы из Токио – про конкретный шаг в цепочке верификации.
Связь с Землёй занимала задержку туда-обратно уже несколько часов – Meridian был достаточно далеко, чтобы обмен сообщениями стал асинхронным. Она задавала вопрос, ждала ответа, получала ответ, задавала следующий. Это был не разговор в привычном смысле – это была более медленная форма научного общения, которое она знала из переписки по email. Только задержка была не часами, а сутками.
Это её не беспокоило. Она привыкла к асинхронной работе. Большинство её лучших идей приходили не в момент разговора, а после него, когда было время подумать.
К концу первого года переписка с Землёй сократилась – не потому что стало меньше интереса, а потому что большинство прямых вопросов по методике были уже заданы и отвечены. Остались только периодические обновления: новые верификации, новые предложения применить метод к другим участкам данных. Она отвечала, когда была конкретная польза для её текущей работы. Иногда – просто потому что считала нужным.
Первое отклонение она нашла в начале одиннадцатого месяца.
Это произошло не так, как она ожидала – не как внезапный сигнал, не как что-то бросающееся в глаза. Просто при очередном просмотре накопленного массива данных за последние двести дней она обнаружила, что одна из контрольных точек немного вышла из диапазона, который она установила как «стандартный фон».
Не сильно. Четыре сотых процента.
Это было в пределах погрешности прибора. Это было в пределах возможных вариаций фонового уровня тёмной энергии в данном регионе пространства – такие вариации существовали и были известны, хотя на таких временны́х масштабах были крошечными. Это было ничем.
Дюбуа смотрела на число некоторое время. Четыре сотых процента. Она проверила расчёт – правильно. Проверила калибровку прибора за этот период – норма. Проверила системные показатели интерферометра – норма. Ничего, что могло бы объяснить артефакт инструментальной природы.
Она открыла рабочий журнал и написала:
Потом подумала ещё секунду и добавила:
Это было, строго говоря, излишним – автоматическая система уже мониторила это и давала уведомления при превышении 2.5 сигмы. Но 0.1 процента было меньше этого порога. Ей хотелось знать, если этот конкретный показатель начнёт меняться – даже если изменение будет небольшим.
Почему ей этого хотелось – она не формулировала. Просто что-то в архитектуре её опыта говорило, что небольшие отклонения, за которыми никто не следит, иногда оказываются первыми данными задним числом.
Общий ужин в 20:00 к году первому стал чем-то вроде настоящего ужина – не официальной процедурой, а просто временем, когда люди собирались вместе, потому что привыкли собираться.
Не все ужины были одинаковыми. Некоторые проходили тихо – каждый ел своё, разговор был коротким, функциональным. Другие растягивались: кто-то начинал что-то рассказывать, кто-то подхватывал, и к двадцать одному тридцати ещё никто не уходил.
Дюбуа не была инициатором этих разговоров. Она слушала – и это было её участием. Кеш иногда рассказывал что-то о своей работе на Земле, о пациентах, о случаях – без нарушения конфиденциальности, просто истории. Карим и Сун Ли спорили про навигационные алгоритмы или про оборудование, иногда резко, иногда смеясь. Орлова иногда говорила что-то короткое и неожиданно точное – один раз, когда зашёл разговор о монотонности расписания, она сказала без предупреждения:
Шапира обычно ел быстро. Говорил мало – меньше, чем кто-либо ещё. Не мрачно, не демонстративно – просто не говорил. Иногда Кеш задавал ему прямой вопрос – технический или нейтральный, – и Шапира отвечал корректно и достаточно. Иногда Сун Ли апеллировала к нему по техническому вопросу, и он отвечал подробно, точно, без лишних слов.
Один раз за весь первый год он сказал что-то, что не было ответом на чей-то вопрос. Это был ужин в конце восьмого месяца, разговор шёл про то, как быстро закончатся запасы конкретного продукта – кажется, речь шла о соусе, который был в ограниченном количестве. Кто-то сказал, что нужно экономить. Шапира, не поднимая взгляда от своего контейнера, сказал:
– Если расходовать по двенадцать миллилитров в неделю – хватит на четыре года и восемь месяцев.
Все посмотрели на него. Он продолжал есть.
– Ты рассчитал? – спросила Сун Ли.
– Нет. – Он поднял взгляд. – Посмотрел на контейнер.
Это вызвало небольшой смех – не насмешку, а признание того, что человек, который смотрит на контейнер с соусом и сразу считает в голове срок службы до последней капли в условиях межзвёздного перелёта, заслуживает определённого уважения.
Дюбуа улыбнулась – не широко, но по-настоящему. Шапира это не заметил или сделал вид, что не заметил. Он вернулся к еде.
На триста двадцать пятый день, в 03:07 бортового времени, Дюбуа не спала.
Это случалось – редко, но случалось. Не потому что было что-то тревожное, а просто потому что иногда мозг не переходил в нужный режим. Она лежала в спальном мешке, в темноте своей каюты, и думала ни о чём конкретном – что было само по себе необычно, потому что обычно она умела отключать мысли для сна.
В 03:07 она встала. Не потому что приняла решение встать – просто перестала лежать. Оделась, вышла в коридор.
Meridian в ночном режиме был тихим – не тише, чем днём, потому что уровень звука был постоянным и не зависел от времени суток. Но в 03:07 в коридорах не было людей, и это отсутствие людей было тишиной другого рода. Она шла по левому борту, отталкиваясь мягко, без спешки, просто двигалась.
Мимо развилки, мимо технического отсека, мимо коридора к мостику.
Мостик был слева. Дверь полуоткрыта – дежурный режим, когда на мостике никого нет, дверь обычно была так. Она не планировала заходить туда. Просто проходила мимо.