Эдуард Сероусов – Восемь Сигм (страница 11)

Гигиена в невесомости была процедурной, а не приятной. Влажные полотенца, специальный шампунь, который не требовал смывания, зубная паста, которую следовало сглатывать. Это не причиняло неудобств – просто было другим, и разница между «другим» и «неудобным» со временем становилась всё более очевидной.

Завтрак – в одиночестве, обычно. Пайки делились на три категории: белковые, углеводные, смешанные. Плюс жидкость в специальных контейнерах с клапаном. Первые месяцы она ела то, что ей нравилось – у неё были предпочтения в пределах ограниченного ассортимента. К году первому она ела то, что было под рукой. Не потому что стало невкусно – вкус был примерно тем же. Просто категория «нравится» в приложении к еде стала занимать меньше процессорного ресурса, чем раньше.

Соевый бульон она пила каждый день в полдень – не потому что любила, а потому что это был самый удобный вариант для полдника: горячее, в контейнере, не нужно думать. К четырёхсотому дню он перестал иметь вкус. Не стал плохим – просто стал нейтральным, как вода. Она пила его и не регистрировала вкуса, как не регистрировала запаха воздуха.

Это тоже была, по всей видимости, нормальная адаптация.

Гравиметрический отсек к году первому стал её местом в том смысле, в каком кабинет в обсерватории был её местом пятнадцать лет. Не потому что она его обустраивала – она ничего не вешала на стены, не ставила личных вещей. Просто она провела здесь больше времени, чем где-либо ещё на борту, и пространство это знало. Знало её маршрут от двери до кресла – она всегда двигалась одинаково, отталкиваясь от правого поручня и ловя левый подлокотник кресла на лету. Знало, как она работает: сначала правый экран с данными реального времени, потом центральный с накопленной статистикой, потом левый с системными параметрами прибора. Это не было ритуалом – это было эффективной последовательностью.

Одиннадцатичасовые рабочие блоки были не так тяжелы, как могло бы казаться. На Земле она работала примерно столько же, но с перерывами на незапланированные вещи: кто-то заходил поговорить, нужно было куда-то идти, погода за окном менялась. Здесь незапланированных вещей было меньше. Это была, как ни странно, форма концентрации.

Данные шли непрерывно. Каждые восемь секунд – обновление по всем каналам интерферометра. Она не смотрела на каждое обновление – автоматическая система делала первичную сортировку и выделяла всё, что выходило за пределы стандартного распределения. За год первый система ни разу не подняла тревогу. Это означало одно из двух: либо аномалий не было, либо аномалии были, но ниже порога чувствительности.

Она знала, которое из двух было правдой: аномалий пока не было. Они были ещё слишком близко. Аномалия – если это была аномалия в физическом смысле, а не просто структура в данных – находилась в 0.9 световых лет. На первом году они прошли порядка сотой доли этого расстояния. На таком удалении её прибор мог зафиксировать только нечто очень значительное.

Она вела журнал наблюдений аккуратно – каждый день, каждое изменение фонового шума, каждый инструментальный показатель. Не потому что ожидала найти что-то важное сейчас. Потому что когда она найдёт что-то важное через несколько лет, эти данные станут baseline. Сравнительной точкой. Фоном, от которого будет отсчитываться сигнал.

Пятнадцать лет работы с CMB-данными научили её одному: самые важные данные – это часто те, которые ты собрал до того, как понял, что они важны.

Кеш вёл психологические сессии по средам и пятницам, с десяти до двенадцати – два временных слота по сорок пять минут каждый, запись через бортовую систему. Официально это было «медицинское обслуживание, психологический компонент», что было правдой, но не всей правдой.

Формально – добровольно. Фактически все ходили.

Это произошло само собой, без давления Ватанабэ – или, может быть, с очень тонким давлением Ватанабэ, которое Дюбуа не заметила. Первой записалась Сун Ли, на третьей неделе – она была самой младшей, и, вероятно, самой открытой в том, что касалось признания нужды в поддержке. Потом Карим, второй пилот. Потом остальные, постепенно, без объявления.

Шапира записался последним, на шестом месяце. Дюбуа это заметила – не намеренно, просто увидела его имя в расписании Кеша, которое было полупубличным. Записался, ходил регулярно, не пропускал. Что там говорил – она, разумеется, не знала и не пыталась узнать.

Её первая сессия была на втором месяце. Она шла с конкретным намерением: сообщить Кешу, что у неё нет психологических проблем, что она понимает функцию этих сессий и будет их посещать, но её нужды минимальны. Это было не снобизмом – просто точной самооценкой.

Кеш выслушал её. Кивнул.

– Это полезно знать, – сказал он. – У меня есть несколько вопросов, можно?

– Конечно.

– Как вы спите?

– Шесть-семь часов. Нормально.

– Снятся ли вам сны?

– Иногда. Обычные. Без особенностей.

– Вы скучаете по кому-нибудь на Земле?

Она подумала секунду.

– Нет. Не в том смысле, который вы имеете в виду. Есть коллеги, с которыми я регулярно переписываюсь по работе. Близких людей в обычном смысле нет.

– Это не осуждение, – сказал он. – Просто информация.

– Я понимаю.

– Одна ещё вещь. – Он посмотрел на неё без спешки. – Есть ли что-то, что вас беспокоит относительно миссии? Не технически – лично.

Дюбуа промолчала немного дольше, чем следовало бы, если бы ответ был очевидным.

– Нет, – сказала она.

Кеш кивнул снова. Не как человек, которому солгали. Как человек, который услышал то, что услышал, и отметил это.

– Отлично. Спасибо. Следующий слот – в пятницу, если удобно.

– Договорились.

Она уходила с лёгким раздражением, причину которого не могла точно определить. Кеш ни на чём не настаивал, ни к чему не принуждал, задавал совершенно нормальные вопросы и, судя по всему, понял примерно столько же, сколько узнал. Это должно было быть нейтральным опытом.

Раздражение, поняла она потом, шло от того, что его вопрос про «лично» она не могла полностью проигнорировать. Три имени. Секция 7-C. Это не было «беспокойством» в том смысле, который требовал психологической помощи. Это было просто частью архитектуры того, что она сделала. Она не хотела говорить об этом с Кешем. Не потому что боялась – просто это было не его дело.

Потом, через несколько месяцев, она поняла, что это было его дело именно в том смысле, в котором она не хотела признавать.

Орлова появилась в гравиметрическом отсеке однажды во вторник, в начале одиннадцатого.

Дюбуа её не ждала. Орлова не предупреждала заранее – просто появилась в дверях с планшетом, посмотрела на экраны Дюбуа, потом на неё.

– Мешаю?

– Нет. – Дюбуа сохранила текущий файл и повернулась. – Что-то конкретное?

– Pathfinder. – Орлова вошла, нашла место у стены, закрепилась за поручень. – Я рассчитывала траектории последние три недели. Есть несколько вещей, которые хочу проверить об вами.

– Слушаю.

Орлова открыла планшет, повернула его к Дюбуа.

– Они идут со скоростью, которая приблизительно на одиннадцать процентов выше нашей в пересчёте на крейсерскую фазу. – Она провела пальцем по экрану, не давая объяснений, которые Дюбуа не просила. – Если они сохранят этот темп – они прибудут к аномалии примерно на четырнадцать месяцев раньше нас.

– Это было известно с первых недель. Их профиль разгона другой.

– Да. Но вот что не было известно с первых недель. – Орлова ткнула в другую колонку данных. – Расчётный запас ΔV у Pathfinder при их текущем темпе. Я взяла официально опубликованные характеристики их двигательной установки и рассчитала расход. Если они придут к цели с этим темпом – у них останется около сорока километров в секунду на манёвры при объекте. Плюс возвращение.

Дюбуа посмотрела на числа. Сорок километров в секунду – это было очень мало для манёвров вблизи объекта, особенно если объект нестандартный, если ситуация потребует коррекций. У Meridian на манёвры был зарезервирован примерно вдвое больший запас.

– Они знают о своём запасе, – сказала она. – Это не ошибка расчёта.

– Нет. – Орлова убрала планшет. – Значит либо они рассчитывают на что-то, что компенсирует малый запас, – дозаправку, которой не существует, или иной профиль миссии. Либо…

– Либо они не планируют тормозить так, как мы планируем.

– Именно.

Дюбуа обдумала это. Не тормозить в полном смысле означало приближение к объекту на высокой относительной скорости – что было рискованным, если объект был физически активен или если вблизи него была нестандартная физика. Либо это означало что-то другое: другой профиль подхода, другую конечную точку. Может быть, они не планировали оставаться у объекта. Может быть, у них был другой тип миссии.

– Вы показывали это Ватанабэ? – спросила Дюбуа.

– Не полный анализ. Он знает о расхождении в скорости. Это я сделала сейчас – расчёт с ΔV.

– Ему нужно это видеть.

– Согласна. Хочу сначала убедиться, что моя методика не содержит ошибок. – Орлова коротко, без интонации: – Вы можете проверить расчёт? Не навигационную часть – физическую. Баланс топлива и скорости.

Это был конкретный вопрос с конкретной функцией. Не вежливость – рабочая необходимость. Орлова была лучшим навигатором на борту, но это не означало, что она не могла ошибиться в физике торможения на межзвёздных скоростях. Дюбуа была не навигатором, но физику она знала.