Эдуард Сероусов – Воронка Эриды (страница 6)

– Вижу полость, – сказал Дельгадо. – Размеры визуально не определяю. Фонарь не даёт отражения от стен. Либо стены далеко, либо материал поглощает свет.

– Или и то, и другое, – сказал Хисаши.

– Или и то, и другое. – Дельгадо повернулся к группе. – Порядок входа: я первый. Коста – второй. Нильсен – третья, с картографическим комплектом. Остальные – по одному, интервал тридцать секунд. Ли – последний, остаётся на краю проёма, держит связь с «Вольфрамом» и страховочный трос. Вопросы.

– Длина троса? – спросил Бейкер.

– Двести метров. Если я ухожу дальше двухсот – Ли дёргает. Три рывка – возврат.

Бейкер кивнул. Нильсен уже монтировала лазерный картограф на плечевой кронштейн скафандра – компактное устройство, пускающее веер лучей и строящее трёхмерную карту пространства. Коста проверял страховочную систему. Варма – запасной кислород. Такахаси закреплял бур на поверхности, рядом с проёмом – маркер, ориентир для возвращения.

Дельгадо подцепил карабин троса к поясному кольцу скафандра. Проверил. Перепроверил. Посмотрел на проём – чёрный круг в серо-коричневой поверхности, ведущий в никуда.

За десять лет он входил в десятки незнакомых пространств. Аварийные отсеки, залитые токсичной пеной. Грузовые трюмы с неизвестным содержимым. Корпуса кораблей, расколотых кинетическими снарядами. Каждый раз – одно и то же: секунда на пороге, когда тело замирает, а мозг прокручивает все возможные угрозы. Потом – вход. Профессионализм поверх инстинкта.

Здесь инстинкт кричал громче, чем обычно.

Дельгадо не стал к нему прислушиваться.

– Вхожу.

Он оттолкнулся от края и скользнул в проём. Двадцать шесть метров вертикального тоннеля – стенки гладкие, срез бура, знакомая фактура. Потом тоннель кончился.

Темнота была абсолютной.

Не темнота выключенной комнаты – в комнате глаза адаптируются, находят отблески, контуры, тени. Здесь не было ничего. Фонарь горел – Дельгадо видел конус света, исходящий от шлема, – но этот конус, выйдя из тоннеля, терялся. Не отражался. Не высвечивал стен. Пропадал, как пропадает луч прожектора в ночном тумане. Только без тумана.

Первое ощущение: падение. Тело решило, что падает, и желудок дёрнулся, и пальцы вцепились в страховочный трос, и на секунду Дельгадо перестал быть сержантом с десятилетним стажем – он стал животным, потерявшим опору.

Секунда. Две. Он заставил себя разжать пальцы. Проверил ранец. Выпустил короткий импульс – стабилизация. Вращение прекратилось. Тело повисло в пустоте, и «повисло» было единственным подходящим словом, хотя висеть было не на чем и не в чем.

– Группа, Дельгадо. Я внутри. Полость большая – визуально стен не вижу. Фонарь не даёт отражений. Ориентация – по гироскопу. Невесомость полная.

Он повернулся медленно, обводя пространство фонарём. Конус света уходил в темноту и умирал. Десять метров – видно. Двадцать – мутнеет. Тридцать – ничего. Как будто пространство пожирало фотоны.

– Нильсен, картограф.

– Иду. Тридцать секунд.

Дельгадо ждал. Тишина. Полная, абсолютная, невозможная тишина. Скафандр передавал ему только его собственные звуки: дыхание – ровное, контролируемое, четырнадцать циклов в минуту. Пульс – стук в висках, семьдесят два удара, чуть выше нормы. Шелест регенератора – тихое, механическое шипение, перерабатывающее углекислый газ в кислород. И всё. Ни гула, ни потрескивания, ни вибрации. Корабль всегда шумит – даже когда молчит. Здесь молчало всё.

Нет. Не всё.

Дельгадо замер. Прислушался – не ушами, телом. Низкочастотная вибрация, которую он почувствовал при бурении, – она была здесь. Не звук – ощущение. Глубоко, на границе восприятия, ниже порога слышимости. Как будто огромный механизм работал где-то далеко внизу, и его колебания добирались сюда через толщу материала, через газовую подушку, через скафандр – и легли на рёбра, на кости, на зубы. Еле ощутимо. Но – постоянно.

Нильсен появилась из тоннеля – Дельгадо увидел конус её фонаря, прежде чем увидел её. Следом – Коста. Варма. Такахаси. Бейкер. Шесть фонарей – шесть конусов света, расходящихся веером и тонущих в темноте.

– Нильсен, карту.

– Секунду. – Она активировала лазерный картограф. Веер красных точек разбежался во все стороны – и частично вернулся. – Есть отражения. Стена… – она свернулась со своим дисплеем. – Стена в восьмидесяти метрах, направление… условный юг. Ещё одна – сто десять метров, условный запад. Север и восток – нет отражений в пределах двухсот метров. Потолок – семьдесят метров. Пол – сорок.

– Камера неправильной формы, – сказал Дельгадо. – Минимум сто на двести, высота семьдесят. Нильсен, маршрут к ближайшей стене.

– Условный юг, восемьдесят метров.

– Группа, двигаемся. Колонна. Тросы – на меня.

Они пошли – поплыли – к стене. Медленно, на маневровых ранцах, по полметра в секунду. Дельгадо впереди, фонарь направлен по курсу. Темнота расступалась неохотно, как вода перед тупым носом корабля, и в какой-то момент – он не мог определить, когда именно – свет начал что-то показывать.

Стена проявилась из темноты, как фотография в проявителе – постепенно, фрагмент за фрагментом. Сначала – ощущение, что впереди что-то есть. Потом – уплотнение темноты, намёк на поверхность. Потом – текстура. И Дельгадо остановился.

Стена была гладкой. Абсолютно, невозможно гладкой – отполированной до степени, которую он видел только на оптических зеркалах. Никаких следов обработки, никаких швов, стыков, неровностей. Единая поверхность, изогнутая – не плоская, а выгнутая, как внутренняя сторона яичной скорлупы. Материал – тот же, что снаружи, тот же матовый, светопоглощающий, но здесь, изнутри, его цвет был другим. Темнее. Глубже. Не чёрный – а чёрный с тёмно-бурым подтоном, как запёкшаяся кровь.

Дельгадо подплыл на расстояние вытянутой руки и положил ладонь на стену.

Тепло. Отчётливое, явное тепло, проходящее через перчатку. Не четырнадцать градусов – больше. Ладонь лежала на стене, и через секунду ему показалось, что стена откликается – тепло нарастало. Нет. Это перчатка нагревалась от контакта. Конечно. Обычная теплопередача.

Но ощущение осталось. Ощущение – контакта. Не в физическом смысле. В каком-то другом, для которого у Дельгадо не было слов, потому что он не был человеком слов. Он был человеком действий, и это ощущение не переводилось в действия. Оно просто – было.

– Стена гладкая, – сказал он, убрав руку. – Тёплая. Материал аналогичен внешнему. Без видимых структур.

– Дельгадо, – Хисаши по связи, – сенсоры Нильсен показывают температуру стены минус сто пятьдесят два в точке контакта. Это на шестнадцать градусов выше, чем в центре полости.

– Принято. Стена теплее, чем пространство.

– Тепло идёт изнутри, – сказал Хисаши. – Стены – это не стены. Это теплообменники.

Дельгадо не ответил. Он уже двигался вдоль стены, ведя ладонью по гладкой поверхности – привычка, вбитая годами работы в разгерметизированных модулях: следуй за стеной, стена ведёт к выходу. Только здесь стена вела не к выходу. Она изгибалась – плавно, без резких поворотов – и через двадцать метров привела к проёму.

Проём. Не дверь – не было ни рамы, ни порога, ни каких-либо признаков механизма открывания. Просто – стена заканчивалась, и начинался канал. Дельгадо посветил внутрь.

Канал уходил вглубь объекта. Круглый в сечении – нет, не круглый. Овальный. Нет – не овальный. Форма была… Дельгадо моргнул и посмотрел снова. Сечение канала не было ни кругом, ни овалом. Оно было чем-то средним, но с неправильной кривизной – одна сторона была более пологой, другая – более крутой, и это асимметрия не была случайной. Она была – системной. Как будто канал был спроектирован для чего-то, что двигалось не так, как человек.

Ширина – около двенадцати метров. Высота – примерно столько же. Стены – та же полированная гладкость, но с едва заметными линиями, идущими вдоль. Не трещины – линии. Тонкие, как волос, параллельные оси канала.

– Проём в стене, – сказал Дельгадо. – Канал. Сечение около двенадцати метров. Уходит вглубь объекта. Направление – условно вниз, угол тридцать градусов.

– Совпадает с гравиметрией! – Хисаши, и в его голосе было торжество. – Это тот канал, который мы видели на томограмме. Он ведёт к следующей камере.

– Нильсен, маркер на стене у проёма. Номер один.

Нильсен подплыла и закрепила навигационный маркер – флуоресцентный диск с радиопередатчиком и индивидуальным номером. Диск прилип к гладкой поверхности на адгезивной подложке и замигал зелёным.

– Маркер один, установлен. Время – 14:47 бортовое. Координаты – по картографу.

– Группа, входим в канал. Порядок тот же. Ли, ты остаёшься здесь, у маркера. Держишь ретрансляцию на «Вольфрам».

– Есть.

Канал был длиннее, чем выглядел. И он менялся.

Не в смысле – перестраивался. Не в смысле – стены двигались. Он менялся геометрически: первые пятьдесят метров – прямой, с тем странным асимметричным сечением. Потом начался изгиб – плавный, едва заметный, как поворот реки. Дельгадо заметил его только потому, что картограф Нильсен показал отклонение от прямой линии. Визуально – коридор казался прямым. Инструментально – он поворачивал. Три градуса. Пять. Восемь.

Дельгадо не любил, когда глаза врали. Глаза врали редко – обычно он мог положиться на зрение. Здесь – нет. Масштаб обманывал. Стены были одинаковыми во всех направлениях – никаких ориентиров, никаких неровностей, только бесконечная гладкость и тонкие продольные линии. Мозг не мог зацепиться ни за что и начинал додумывать. Коридор казался короче, чем был. Или длиннее. Или уже. Дельгадо ловил себя на том, что не может точно оценить расстояние до Нильсен, плывущей в десяти метрах за ним, – она казалась то ближе, то дальше.