Эдуард Сероусов – Вектор из будущего (страница 9)
– Да.
Юн Мэй кивнула.
– Я рада, что вы не стали. – Она встала. – Это не подарок, доктор… Лена. Это не дар и не проклятие. Это просто… есть. И с этим нужно жить.
– Ты справляешься.
– Я продолжаю. – Юн Мэй улыбнулась той самой странной улыбкой, которую Лена видела два дня назад в комнате ретроспекции. – Это не одно и то же.
Она ушла, оставив Лену с мыслями, которые не складывались в уравнение.
В девять вечера Окойе официально объявила, что период наблюдения завершён.
– Никаких признаков трансформации, – сказала она, снимая датчики. – Поздравляю, Лена. Вы – один из девятисот девяноста девяти.
– Спасибо.
– Не за что благодарить. – Окойе посмотрела на неё внимательно. – Как вы себя чувствуете? Честно.
Лена задумалась.
– Странно, – сказала она. – Я чувствую себя… нормально. Абсолютно нормально. И это… – она замолчала, ища слова, – это слишком нормально.
Окойе нахмурилась.
– Что вы имеете в виду?
– Не знаю. – Лена встала с койки, потянулась. Тело слушалось отлично, никаких следов процедуры. – Наверное, я ожидала чего-то. Хоть чего-то. А получила… пустоту.
– Пустота – это хорошо, – сказала Окойе. – Пустота означает, что ваш мозг цел.
– Да. Конечно.
Лена оделась в свою обычную одежду, забрала планшет, кольцо. Томаш ждал её в коридоре.
– Домой? – спросил он.
– Домой.
Они шли по коридорам станции, мимо лабораторий и жилых отсеков, мимо людей, которые не знали, что она только что провела сорок восемь часов, ожидая превращения. Всё было как раньше. Всё было нормально.
– Ты в порядке? – Томаш взял её за руку.
– Да. – Она улыбнулась ему. – Я в порядке. Правда.
Она чувствовала себя нормально.
И почему-то это беспокоило её больше всего.
Глава 3: Пробуждение
Она проснулась от света.
Не резкого, не болезненного – мягкого утреннего света, который имитировал рассвет над Женевским озером. Лена помнила этот свет по детству: он пробивался сквозь жалюзи в её комнате, ложился полосами на одеяло, обещал новый день.
На станции не было рассветов. Но инженеры постарались – освещение в медотсеке плавно разгоралось с шести утра, создавая иллюзию естественного пробуждения.
Лена лежала на койке, глядя в потолок. Белый полимер, едва заметные швы между панелями, вентиляционная решётка в углу. Всё знакомое, всё на месте.
Она прислушалась к себе.
Тело было лёгким, отдохнувшим. Голова ясной. Никакой боли, никакого дискомфорта. Показатели на мониторе рядом с койкой светились зелёным – пульс шестьдесят четыре, давление сто пятнадцать на семьдесят пять, всё в пределах нормы.
Вейдт настоял на дополнительных сутках – «для полноты данных», как он выразился. Окойе не возражала. Томаш ушёл на работу, обещав вернуться к обеду.
Лена села на койке и потянулась. Мышцы отозвались приятным напряжением. Она чувствовала себя хорошо. Даже отлично.
Она встала, прошла к раковине в углу палаты, умылась. Вода была прохладной, приятной. В зеркале отражалось её лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами от плохого сна, но в остальном обычное. Никаких следов трансформации. Никаких знаков того, что космос заглянул в её мозг.
Дверь палаты открылась.
– Доброе утро. – Голос Томаша, знакомый, тёплый. – Как ты?
Она обернулась.
Он стоял в дверном проёме – высокий, широкоплечий, в синем рабочем комбинезоне с пятном машинного масла на рукаве. Щетина отросла за три дня, делая его старше. Но улыбка была той же – мягкой, немного застенчивой, словно он до сих пор не верил, что она выбрала именно его.
Та же улыбка, что тринадцать лет назад. Когда он починил проектор и сказал: «Может, увидимся на орбите».
Лена открыла рот, чтобы ответить.
И мир обрушился.
Это пришло без предупреждения.
Не мысль – ощущение. Не образ – волна. Что-то тёмное, огромное, всепоглощающее хлынуло из глубины её существа и затопило всё.
Горе.
Такое острое, такое абсолютное, что Лена задохнулась. Горе, которое не имело причины, не имело источника, не имело имени. Горе, которое просто
Она смотрела на Томаша – на его улыбку, на его глаза, на знакомые черты лица – и чувствовала, как что-то внутри неё рвётся, раскалывается, умирает.
Но горе не слушало. Оно росло, заполняло её целиком, выдавливало воздух из лёгких, слёзы из глаз, крик из горла.
– Лена? – Голос Томаша изменился, тревога прорезалась сквозь теплоту. – Лена, что…
Она не могла ответить. Не могла говорить, не могла дышать, не могла думать. Только чувствовать – это бесконечное, беспричинное, невыносимое горе.
Колени подогнулись. Пол ударил по ладоням – холодный, твёрдый, реальный. Она упала на четвереньки, и рыдания вырвались из неё, как извержение – судорожные, рваные, животные.
– Лена! – Томаш был рядом, его руки на её плечах, его голос где-то далеко, за стеной горя. – Лена, что случилось? Скажи мне!
Она не могла сказать. Она не знала.
Она только чувствовала, что теряет его. Уже потеряла. Будет терять снова и снова, бесконечно, во всех возможных будущих.
– Помогите! – крикнул Томаш куда-то в коридор. – Помогите, ей плохо!
Шаги. Голоса. Руки, которые поднимают её, укладывают на койку. Лицо Окойе – тёмное, сосредоточенное, профессиональное.
– Что произошло?
– Не знаю, – голос Томаша дрожал. – Она стояла у раковины, я вошёл, и она просто… она…
Лена хотела объяснить. Хотела сказать, что это не боль, не болезнь, не инсульт. Что это что-то другое, что-то, чему нет названия в медицинских справочниках.
Но слова не шли. Только слёзы, только рыдания, только это бесконечное, разрывающее горе.