Эдуард Сероусов – Вектор из будущего (страница 11)

Лена посмотрела ему в глаза. Серые, знакомые, любимые. И внутри снова шевельнулось горе – тень потери, которая ещё не случилась.

Я почувствовала, что потеряю тебя, – подумала она. Что ты умрёшь, или уйдёшь, или просто перестанешь быть частью моей жизни. Я почувствовала конец – наш конец – раньше, чем он наступит.

Но она не могла это сказать. Не могла вложить в слова то, что не имело слов.

– Ничего, – сказала она. – Я ничего не почувствовала.

Это была ложь. Первая ложь за тринадцать лет брака.

Томаш смотрел на неё долго, и в его глазах она видела – он знает, что она лжёт. Но он не стал спрашивать. Не стал настаивать. Просто кивнул и отвёл взгляд.

– Окойе сказала, тебе нужно остаться ещё на сутки, – произнёс он. – Я могу посидеть с тобой?

– Да. – Она закрыла глаза. – Только… не трогай меня. Пока.

– Хорошо.

Она услышала, как он садится на стул – тот самый, где раньше сидела Окойе. Услышала его дыхание – чуть учащённое, неровное.

Горе внутри пульсировало медленно, ритмично, как второе сердце. Глухое, фоновое, постоянное.

Она стала ретроградом.

И первое, что она сделала – солгала человеку, которого любила.

Ночь была долгой.

Лена не могла спать – каждый раз, когда она закрывала глаза, горе усиливалось, обретало форму, превращалось в образы. Томаш в гробу – нет, это слишком конкретно, слишком похоже на знание, а не на чувство. Пустота там, где был Томаш – ближе, но всё равно не точно. Она не видела его смерть. Она чувствовала его отсутствие.

Это не предсказание, – напомнила она себе. Это не знание. Это просто эмоция без причины. Корреляция, не причинность.

Слова, которые она повторяла сотням ретроградов. Теперь они звучали пустыми, бессмысленными, жалкими.

Томаш заснул на стуле около полуночи, неловко склонив голову набок. Лена смотрела на него в полумраке – на знакомые черты, на седину в волосах, на морщины вокруг глаз. Он постарел за эти годы. Они оба постарели.

Сколько нам осталось? – подумала она. Сколько лет, месяцев, дней?

Раньше этот вопрос был абстрактным. Все смертны, все когда-нибудь потеряют друг друга – это факт жизни, который можно признать и отложить в сторону. Но теперь вопрос имел вес, имел остроту, имел привкус горя на языке.

Она знала – или чувствовала – что потеряет его. Не когда, не как, не почему. Просто – потеряет.

И что мне с этим делать?

Ответа не было.

Утром пришёл Вейдт.

Он выглядел так, словно тоже не спал – круги под глазами, щетина, мятый воротник рубашки. Но его взгляд был острым, цепким, голодным.

– Лена. – Он остановился у койки, не садясь. – Как вы себя чувствуете?

– Вы уже знаете ответ, – сказала она. – Окойе всё вам рассказала.

– Окойе рассказала мне данные. – Он склонил голову набок. – Я хочу услышать ваш опыт.

Лена посмотрела на Томаша – тот проснулся и сидел на стуле, напряжённый, настороженный.

– Может, нам поговорить наедине? – предложил Вейдт.

– Нет, – сказала Лена раньше, чем успела подумать. – Томаш останется.

Вейдт пожал плечами.

– Как хотите. – Он присел на край соседней койки. – Итак. Что вы чувствовали вчера, когда увидели мужа?

Лена помолчала, собираясь с мыслями. Горе внутри шевельнулось – реагируя на имя, на присутствие, на память.

– Потерю, – сказала она. – Я почувствовала потерю. Не страх потери – саму потерю. Как будто она уже случилась.

– Интересно. – Вейдт достал планшет. – Темпоральная инверсия восприятия. Юн Мэй описывала похожее, когда почувствовала смерть матери.

– Я не почувствовала смерть, – уточнила Лена. – Я почувствовала отсутствие. Это не одно и то же.

– Объясните.

Она попыталась найти слова.

– Смерть – это конец. Финальная точка. А то, что я чувствую… это пустота. Место, где кто-то был и больше не будет. Не обязательно из-за смерти. Может, из-за расставания. Может, из-за… – она замолчала.

– Из-за чего? – Вейдт наклонился вперёд.

– Не знаю. В том-то и дело. Я не знаю. Я только чувствую.

Вейдт записал что-то в планшет.

– Как долго продолжалось чувство?

– Оно не прекратилось. – Лена посмотрела на свои руки. – Оно всё ещё здесь. Глуше, чем вчера, но… здесь.

– Константное фоновое присутствие, – пробормотал Вейдт. – Это необычно. У большинства ретроградов эпизоды дискретны – приходят и уходят.

– Может, потому что триггер рядом. – Лена кивнула на Томаша, не глядя на него.

Томаш вздрогнул, словно его ударили.

– Я – триггер?

– Похоже на то. – Вейдт повернулся к нему. – Ваше присутствие усиливает её переживание. Это может означать, что предчувствие связано непосредственно с вами.

– Связано как?

– Мы не знаем. – Вейдт снова посмотрел на Лену. – Пока – не знаем. Но это первый случай, когда ретроград-учёный может анализировать собственный опыт изнутри. Лена, вы понимаете, насколько это ценно?

– Для науки – да. – Её голос был плоским. – Для меня – это просто боль.

Вейдт помолчал.

– Я понимаю, – сказал он мягче. – И я не прошу вас забыть о боли. Только – использовать её. Превратить в данные. В понимание.

– Это ваш способ справляться, – сказала Лена. – Превращать всё в данные. Включая людей.

– Да. – Он не отрицал. – Это мой способ. У вас будет свой.

Он встал.

– Отдыхайте. Окойе организует для вас встречу с группой поддержки, когда будете готовы. И… Лена?

– Да?

– Добро пожаловать по другую сторону стекла.

Он ушёл, оставив после себя тишину и запах антисептика.

Томаш молчал почти час после ухода Вейдта. Сидел на стуле, смотрел в стену, время от времени открывал рот – и закрывал, не сказав ни слова.

Наконец Лена не выдержала.

– Скажи.