Эдуард Сероусов – Вектор из будущего (страница 12)
– Что?
– То, что хочешь сказать. Я вижу, как ты мучаешься.
Он посмотрел на неё – впервые за час посмотрел прямо, не отводя взгляда.
– Это из-за меня, – сказал он. – Твоё… предчувствие. Оно связано со мной.
– Мы не знаем…
– Ты почувствовала это, когда увидела меня. – Его голос был тихим, почти шёпотом. – Ты закричала, когда я коснулся тебя. Это из-за меня.
Лена не могла отрицать. Не могла и подтвердить – потому что подтверждение сделало бы всё реальным, окончательным.
– Томаш, я не знаю, что означает это чувство. – Она выбирала слова осторожно. – Это не предсказание. Не знание. Просто… эмоция.
– Эмоция, что ты потеряешь меня.
– Да.
– Как?
– Не знаю.
– Когда?
– Не знаю.
– Почему?
– Не знаю! – Её голос сорвался, и горе внутри всколыхнулось, грозя снова вырваться наружу. Она сделала глубокий вдох, пытаясь удержать контроль. – Я ничего не знаю. Только чувствую. И не могу это остановить.
Томаш встал. Подошёл к койке – медленно, осторожно, как к раненому зверю.
– Можно я возьму тебя за руку? – спросил он.
Лена посмотрела на его ладонь – широкую, мозолистую, знакомую. Горе шевельнулось, предупреждая.
– Попробуй, – сказала она.
Он коснулся её пальцев – легко, едва ощутимо. Горе вспыхнуло, но не взорвалось. Осталось терпимым – как боль в старой ране, которую задели неосторожным движением.
– Больно? – спросил он.
– Не больно. – Она не отнимала руку. – Просто… грустно. Очень грустно.
Он сжал её пальцы чуть сильнее.
– Я никуда не денусь, – сказал он. – Слышишь? Никуда.
Она не ответила. Не могла сказать ему, что именно эти слова – «никуда не денусь» – звучали как ложь. Не его ложь – ложь самой вселенной, которая обещала что-то и не собиралась выполнять.
– Я знаю, – сказала она вместо этого.
Это тоже была ложь. Вторая за два дня.
К вечеру Окойе разрешила ей вернуться в каюту.
– Физически вы здоровы, – сказала она. – Нейронные изменения стабилизировались. Дальнейшее наблюдение можно проводить удалённо.
– Спасибо.
– Лена… – Окойе замешкалась у двери. – Я должна вам кое-что сказать. Не как врач.
– Как кто тогда?
– Как человек, который видел это слишком много раз. – Окойе посмотрела на неё серьёзно. – То, что вы чувствуете сейчас – это не приговор. Это не предсказание. Это просто… данные. Эмоциональные данные из будущего, которое ещё не существует.
– Я знаю теорию.
– Теория и опыт – разные вещи. – Окойе вздохнула. – Многие ретрограды делают ошибку: принимают свои чувства за знание. Пытаются действовать на основе того, чего не понимают. Это… плохо заканчивается.
– Я учёный. Я не буду действовать без данных.
– Вы были учёным, – поправила Окойе. – Теперь вы – субъект исследования. И субъект внутри субъекта. Будьте осторожны, Лена. Очень осторожны.
Она ушла. Лена осталась сидеть на койке, глядя в пустой дверной проём.
Квантовая механика в чистом виде.
Каюта казалась чужой.
Те же стены, та же мебель, те же вещи – но всё изменилось. Или она изменилась, и теперь видела то же самое другими глазами.
Томаш вошёл следом за ней, закрыл дверь. Они стояли посреди комнаты – два человека, которые знали друг друга тринадцать лет и вдруг стали незнакомцами.
– Ты голодна? – спросил он.
– Нет.
– Хочешь лечь?
– Да.
Она легла на койку, не раздеваясь. Томаш постоял рядом, потом сел на край – далеко, на безопасном расстоянии.
– Я могу уйти, – сказал он. – Если моё присутствие…
– Нет. – Она сама удивилась твёрдости в своём голосе. – Оставайся.
– Ты уверена?
Она не была уверена ни в чём. Но знала – или чувствовала – что одиночество будет хуже. Что без него горе сожрёт её изнутри.
– Останься, – повторила она.
Он кивнул и лёг рядом – не касаясь, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела.
– Лена…
– Да?
– Что бы ты ни чувствовала… что бы это ни значило… я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Это не изменилось.
Она закрыла глаза. Горе шевельнулось, отозвалось на его слова – не болью, а чем-то более сложным. Печаль смешалась с нежностью, страх – с благодарностью.
– Я тоже тебя люблю, – сказала она.
Это было правдой. Единственной правдой среди всей лжи.
И поэтому – больнее всего.
Она не могла спать.
Лежала в темноте, слушая дыхание Томаша – он заснул через час, измученный тревогой и бессонной ночью. Его лицо в тусклом свете аварийного освещения казалось моложе, спокойнее. Морщины разгладились, напряжение ушло.