Эдуард Сероусов – Вектор из будущего (страница 10)
– Пульс сто сорок, – сказала Окойе кому-то. – Давление сто шестьдесят на сто. Готовьте седатив.
– Что с ней? – Томаш. Его рука сжимала её ладонь, и от этого прикосновения горе вспыхнуло ещё сильнее.
Лена вырвала руку. Отшатнулась. Закричала – не от боли, а от ужаса, потому что его прикосновение было как огонь, как кислота, как смерть.
– Держите её!
Чьи-то руки прижали её к койке. Холодная игла вошла в вену. Мир начал расплываться, терять чёткость.
Последнее, что она увидела перед тем, как тьма поглотила её – лицо Томаша. Его глаза, полные страха и непонимания.
И провалилась в ничто.
Темнота была милосердной.
В ней не было горя. Не было чувств вообще – только тишина, только покой, только блаженное отсутствие. Лена плавала в этой темноте, не желая всплывать, не желая возвращаться туда, где ждала боль.
Но темнота не могла длиться вечно.
Сначала вернулись звуки – тихий писк монитора, шорох одежды, приглушённые голоса. Потом – ощущения: мягкость койки под спиной, прохлада воздуха, тяжесть в веках.
И наконец – чувства.
Горе было всё ещё там. Но теперь оно не ревело, не кричало, не рвало на части. Оно стало тише, глуше, глубже – как далёкий гром после грозы, как эхо крика в горном ущелье.
Лена открыла глаза.
Потолок. Белый полимер, вентиляционная решётка. Всё то же, всё на месте. Но что-то изменилось – не в комнате, не в мире. В ней.
– Лена?
Голос Окойе. Лена повернула голову и увидела её – она сидела на стуле рядом с койкой, планшет в руках, очки сползли на кончик носа.
– Сколько… – голос Лены был хриплым, незнакомым, – сколько я…
– Четыре часа. – Окойе отложила планшет. – Как вы себя чувствуете?
Лена прислушалась к себе. Горе было там – глухое, фоновое, постоянное. Как шум станции, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать. Но стоило сосредоточиться – и оно проступало, напоминало о себе, грозило снова затопить.
– Странно, – сказала она. – Я чувствую себя… странно.
– Можете описать?
– Горе. – Слово вышло само, прежде чем Лена успела его обдумать. – Я чувствую горе. Без причины. Просто… оно там.
Окойе медленно кивнула. Её лицо не выразило удивления – только подтверждение чего-то, что она уже знала.
– Когда это началось?
– Когда я увидела Томаша. – Лена сглотнула. – Он вошёл, улыбнулся, и я… я почувствовала, что теряю его. Что уже потеряла. Что… – она запнулась, не зная, как объяснить.
– Что это уже случилось, – закончила Окойе. – Хотя ещё не случилось.
Лена посмотрела на неё.
– Вы знаете, что это.
– Да. – Окойе сняла очки и потёрла переносицу. – Лена, ваши показатели… мы мониторили вас последние четыре часа. Активность в правом гиппокампе увеличилась на триста процентов. Тета-ритм изменил структуру. Появились паттерны, которые мы видим только у…
– У ретроградов.
– Да.
Слово повисло в воздухе. Тяжёлое, окончательное, неотменимое.
Лена закрыла глаза. Внутри, в глубине, горе шевельнулось – напомнило о себе, как зверь в клетке.
– Я стала ретроградом, – сказала она вслух. Не вопрос – констатация.
– Похоже на то. – Окойе помолчала. – Поздняя трансформация. Как у Юн Мэй, только быстрее. Обычно это занимает недели или месяцы. У вас – три дня.
– Почему?
– Мы не знаем. – Честный ответ, без попытки смягчить. – Возможно, дело в вашем нейрофизиологическом профиле. Возможно, в особенностях облучения. Возможно, в чём-то, чего мы ещё не понимаем.
Лена открыла глаза и посмотрела на монитор рядом с койкой. Графики, цифры, кривые – язык, который она понимала лучше, чем любой другой. Но теперь эти данные были о ней. Она была не наблюдателем – она была субъектом.
– Где Томаш? – спросила она.
– В коридоре. – Окойе кивнула на дверь. – Он не хотел уходить, но я настояла. После того, что случилось…
– Что именно случилось?
– Вы закричали, когда он коснулся вас. – Окойе выдержала паузу. – Буквально закричали от ужаса. Он… он был напуган.
Лена вспомнила – или попыталась вспомнить. Его рука на её ладони. Вспышка горя, усилившегося в тысячу раз. Крик, который вырвался сам собой.
– Я не хотела, – сказала она. – Я не контролировала…
– Я знаю. – Окойе встала. – Лена, я должна вам кое-что сказать. Как врач – и как человек, который видел это много раз.
– Говорите.
– То, что вы чувствуете сейчас – это только начало. – Окойе подошла к окну, за которым темнел коридор. – Ретрокаузальные эмоции… они не постоянны. Они приходят и уходят. Иногда без предупреждения, иногда – с триггером. Сегодня триггером был ваш муж. Завтра это может быть что-то другое.
– Что мне делать?
– Учиться жить с этим. – Окойе обернулась. – Других вариантов нет.
Томаш вошёл через полчаса, когда Окойе закончила объяснять протокол наблюдения для новых ретроградов. Его лицо было бледным, глаза – красными. Он двигался осторожно, словно боялся спугнуть что-то хрупкое.
– Можно? – спросил он от двери.
Лена посмотрела на него. Горе шевельнулось внутри – глухое, но ощутимое. Она сделала глубокий вдох, пытаясь удержать его под контролем.
– Да. Заходи.
Он подошёл к койке, но не сел рядом. Не попытался коснуться её. Стоял на расстоянии вытянутой руки, словно между ними выросла невидимая стена.
– Окойе сказала, что ты… что ты стала… – Он не мог произнести слово.
– Ретроградом. – Лена сказала это за него. – Да.
Томаш сглотнул.
– Это из-за процедуры?
– Очевидно.
– Я говорил тебе, – начал он, потом осёкся. – Прости. Это не…
– Не время для «я говорил», – закончила она. – Знаю.
Молчание. Тяжёлое, неловкое – такого между ними не было никогда. За тринадцать лет они научились понимать друг друга без слов. Но сейчас слова не помогали, а молчание только усиливало расстояние.
– Что ты почувствовала? – спросил Томаш наконец. – Когда я вошёл?