Эдуард Сероусов – Вектор из будущего (страница 7)

– Девяносто минут. Фаза два завершена. – Голос Окойе был ровным, профессиональным. – Лена, как вы себя чувствуете?

– Хорошо. – Она открыла глаза. Потолок, лепестки, свет. Всё на месте. – Даже лучше, чем в начале.

– Это нормальная реакция. Эндорфины. – Окойе склонилась над ней, проверяя датчики. – Переходим к фазе три: стабилизация. Ещё сорок пять минут. Просто лежите и отдыхайте.

Гудение снизилось до едва слышного фона. Свет стал мягче, почти сумеречным. Лена позволила себе расслабиться, впервые за всё утро.

Она познакомилась с Юн Мэй через три года после начала проекта. Девушка была лаборантом – молодая, способная, родившаяся на орбите и никогда не видевшая Земли иначе как через стекло иллюминатора.

– Почему вы согласились на эксперимент? – спросила Лена во время первого интервью.

Юн Мэй пожала плечами.

– Хотела знать, каково это. Чувствовать то, чего ещё нет.

– И как?

– Не знаю. – Девушка улыбнулась. – Я ведь ещё не ретроград. Может, никогда не стану.

Она стала. Через шесть месяцев после облучения – одна из немногих, у кого трансформация произошла с задержкой. Лена помнила тот день: Юн Мэй пришла в лабораторию с красными глазами и сказала:

– Я чувствую что-то. Не знаю что. Но это… больно.

С тех пор прошло два года. Юн Мэй научилась жить с болью. Научилась «не выдерживать, но продолжать». А Лена научилась смотреть на неё и не понимать.

– Сто тридцать минут. – Голос Коваленко. – Фаза три завершается через пятнадцать минут. Все показатели в норме.

Лена лежала неподвижно, позволяя мыслям течь. Она думала о Томаше – о том, как он стоял вчера в дверях их каюты, когда она уходила.

– Я буду ждать, – сказал он просто.

Она не ответила. Просто коснулась его щеки и ушла.

Теперь, лёжа под излучателями, она жалела, что не сказала больше. Не объяснила, почему это важно. Не попросила прощения за то, что не слушает его страхи.

Потом, – подумала она. Когда всё закончится, я скажу.

– Сто сорок минут. Процедура завершена.

Гудение смолкло. Свет погас. Лена лежала в полумраке, слушая тишину.

– Как вы себя чувствуете? – Голос Вейдта, ближе, чем раньше. Она открыла глаза и увидела, что он вошёл в камеру и стоит рядом с креслом.

– Нормально. – Она села, и голова не закружилась. – Хорошо. Даже очень хорошо.

– Никаких необычных ощущений? Тревоги? Эйфории? Странных мыслей?

Лена прислушалась к себе. Тело было лёгким, разум – ясным. Никаких теней, никаких предчувствий, никаких голосов из будущего.

– Ничего, – сказала она. – Абсолютно ничего необычного.

Вейдт кивнул. Его лицо было непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло – разочарование? облегчение? – и исчезло.

– Это ожидаемо, – произнёс он. – Вероятность трансформации – один к восьмистам. Большинство добровольцев ничего не чувствуют.

– Я знаю статистику.

– Знаете. – Он помолчал. – И всё же… вы надеялись.

Это был не вопрос.

Лена встала с кресла. Ноги держали твёрдо, никакой слабости.

– Я учёный, – сказала она. – Я не надеюсь. Я проверяю гипотезы.

– Конечно. – Вейдт отступил, пропуская её. – Теперь – сорок восемь часов наблюдения в медотсеке. Стандартный протокол.

– Я знаю протокол.

– Знаете.

Окойе ждала её у двери с медицинским халатом в руках.

– Идёмте, Лена. Я провожу вас.

Медицинский отсек модуля «Гамма» был знаком Лене до мелочей. Она провела здесь сотни часов, наблюдая за ретроградами после трансформации. Теперь она сама лежала на узкой койке, обвешанная датчиками, и смотрела в белый потолок.

– Показатели стабильны, – сообщила Окойе, глядя на мониторы. – Никаких признаков нейронной реорганизации. Пока – всё в норме.

– Значит, я не стала ретроградом.

– Слишком рано говорить. – Окойе присела на край соседней койки. – Трансформация может проявиться в течение сорока восьми часов. Иногда – позже. Юн Мэй, например, показала первые признаки через шесть месяцев.

– Я помню.

– Тогда вы знаете, что нельзя расслабляться.

Лена закрыла глаза. Она устала – не физически, а как-то иначе. Устала ждать, устала анализировать, устала быть учёным.

– Доктор Окойе… Амара… – Она открыла глаза. – Могу я вас спросить кое-что? Не как исследователь – как… человек.

Окойе подняла бровь.

– Спрашивайте.

– Почему вы против этих экспериментов? Не официальная позиция – настоящая причина.

Окойе долго молчала. Потом сказала:

– Потому что я вижу, что это делает с людьми. Не статистику – людей. Юн Мэй, которая плачет по ночам. Хави Морено, который потерял веру и нашёл что-то страшнее. Анна Ким, которая боится засыпать, потому что во сне предчувствия сильнее. – Она покачала головой. – Вейдт видит в них данные. Я вижу страдание.

– Но если мы поймём механизм…

– Что тогда? – Окойе наклонилась ближе. – Мы создадим армию людей, которые чувствуют будущее? Используем их как оружие? Как инструмент?

– Мы поможем им. Найдём способ облегчить…

– Или найдём способ использовать их страдание. – Окойе встала. – Я не против науки, Лена. Я против того, чтобы забывать, что за данными стоят люди.

Она направилась к двери.

– Отдыхайте. Я загляну через четыре часа.

Томаш пришёл в шесть вечера. Лена услышала его шаги в коридоре – тяжёлые, знакомые – и почувствовала, как что-то отпускает в груди.

– Эй. – Он остановился у койки, глядя на неё сверху вниз. – Как ты?

– Нормально. Все показатели в норме.

– Это хорошо. – Он сел на стул рядом с койкой, и она увидела, что его глаза красные, словно он не спал всю ночь. – Значит, ты не…

– Пока не знаю. Сорок восемь часов наблюдения.

– Сорок восемь часов. – Он кивнул. – Я могу остаться?

– Тебе не нужно на работу?

– Взял отгул. – Он усмехнулся. – Сказал, что жена в больнице. Технически – правда.