Эдуард Сероусов – Вектор из будущего (страница 5)

– Я боюсь, – сказала она медленно. – Боюсь, что всю жизнь смотрю и не вижу. Изучаю и не понимаю. Знаю и не чувствую.

Вейдт кивнул, всё так же глядя в космос.

– Страх – честная причина, – сказал он. – Возможно, единственная честная.

Он обернулся.

– Послезавтра, девять ноль-ноль. Не опаздывайте.

Томаш вернулся в каюту в два часа ночи. Лена не спала – лежала в темноте, слушая гул станции.

Он разделся в тишине, лёг рядом. Между ними было полметра – расстояние, которое казалось километрами.

– Ты приняла решение, – сказал он в темноту.

– Да.

– И ты пойдёшь.

– Да.

Молчание.

– Я не буду тебя отговаривать, – произнёс он наконец. – Ты взрослый человек. Ты умнее меня во всём, что касается этой… науки.

– Но?

– Но я хочу, чтобы ты знала. – Он повернулся к ней, и в тусклом свете аварийных индикаторов она увидела его глаза – влажные, блестящие. – Если ты изменишься… если станешь такой, как они… я не уйду. Слышишь? Я не уйду.

Лена почувствовала, как что-то сжимается в груди.

– Вероятность – один к восьмистам.

– Я знаю вероятность. – Он накрыл её руку своей. – Но на всякий случай. Хочу, чтобы ты знала.

Она не ответила. Просто сжала его руку в ответ.

За стеной станция продолжала гудеть – бесконечная симфония жизни на орбите. Где-то внизу, в четырёхстах пятидесяти километрах, вращалась Земля – голубая, больная, разваливающаяся на части.

Послезавтра Лена войдёт в радиационную камеру и позволит космосу заглянуть в её мозг.

Один шанс из восьмисот.

Или девятьсот девяносто девять из тысячи – что ничего не изменится.

Она закрыла глаза и начала ждать утра.

Глава 2: Протокол

Радиационная камера B-7 располагалась в самом сердце модуля «Бета», за тремя шлюзами и двумя контрольными постами. Лена знала этот путь наизусть – она проходила его десятки раз, сопровождая добровольцев к процедуре. Но сегодня коридоры казались длиннее, потолки – ниже, а гул вентиляции – громче.

Восемь сорок пять. Пятнадцать минут до начала.

Она остановилась у последнего шлюза, чтобы перевести дыхание. Глупость – она же не боялась. Она приняла информированное решение, взвесила риски, изучила протокол. Один шанс из восьмисот. Статистически незначимая величина.

И всё же её ладони были влажными.

– Доктор Рох?

Лена обернулась. Доктор Амара Окойе стояла позади неё – высокая, с коротко стриженными седыми волосами и тёмной кожей, которая в резком освещении коридора казалась почти синеватой. Главный врач станции, психиатр, единственный человек, который открыто выступал против экспериментов Вейдта.

– Доктор Окойе. – Лена выпрямилась, натягивая на лицо профессиональное выражение. – Вы будете присутствовать на процедуре?

– Это обязательно по протоколу. – Окойе подошла ближе, изучая её лицо. – Как вы себя чувствуете?

– Нормально.

– Это не ответ, Лена.

Они знали друг друга шесть лет – достаточно, чтобы обходиться без формальностей. Окойе была одной из немногих на станции, кто называл её по имени, а не «доктор Рох».

– Я немного нервничаю, – признала Лена. – Это нормальная реакция на предстоящую процедуру.

– Нормальная реакция – отказаться от процедуры, которая может необратимо изменить ваш мозг.

Лена усмехнулась.

– Вы против. Я знаю.

– Я не против исследований. Я против того, чтобы учёные использовали себя как подопытных кроликов. – Окойе скрестила руки на груди. – Вы читали последний отчёт по суицидам среди ретроградов?

– Двенадцать и четыре десятых процента. Я сама его составляла.

– И вас это не останавливает?

Лена посмотрела на шлюз – тяжёлую металлическую дверь с жёлто-чёрной разметкой радиационной опасности.

– Вероятность трансформации – ноль целых одна десятая процента, – сказала она. – Вероятность того, что я стану одной из двенадцати процентов суицидальных ретроградов – ноль целых ноль-ноль-один-два процента. Это… это ничто.

– Статистика не утешает, когда становишься исключением.

– Я не стану исключением.

Окойе долго смотрела на неё, потом покачала головой.

– Вы удивительно уверены для человека, который изучает непредсказуемость.

Она прошла мимо Лены и приложила ладонь к сканеру. Шлюз открылся с тяжёлым лязгом.

– Идёмте. Вейдт уже ждёт.

Камера B-7 была круглой, около восьми метров в диаметре. Стены, пол и потолок покрывала свинцовая облицовка, поверх которой шёл слой белого полимера – гладкого, стерильного, слегка отражающего свет. В центре располагалось кресло, похожее на стоматологическое, но с множеством дополнительных креплений и датчиков. Над креслом нависала конструкция, напоминающая раскрытый цветок – шесть лепестков-излучателей, направленных внутрь.

Вейдт стоял у пульта управления в смежной комнате, отделённой толстым стеклом. Рядом с ним – двое техников, которых Лена знала только по фамилиям: Чен и Коваленко.

– Доброе утро, Лена. – Голос Вейдта звучал из динамиков, чуть искажённый. – Как вы себя чувствуете?

– Все спрашивают одно и то же.

– Потому что это важно.

Лена подошла к креслу и провела рукой по подлокотнику. Прохладный полимер, мелкие отверстия для вентиляции, мягкие ремни фиксаторов.

– Я готова, – сказала она.

– Тогда переодевайтесь. Халат в шкафу слева. Все металлические предметы – в контейнер.

Процедура была знакомой: Лена наблюдала её семнадцать раз с другими добровольцами. Снять одежду, надеть тонкий медицинский халат, сдать обручальное кольцо (металл мог нагреться под излучением), лечь в кресло, позволить Окойе закрепить датчики на висках, груди, запястьях.

– Пульс семьдесят восемь, – сообщила Окойе, глядя на монитор. – Давление сто двадцать на восемьдесят. Немного повышено, но в пределах нормы.

– Нервничаю, – повторила Лена.

– Это заметно.

Датчики были холодными, гель для улучшения контакта – липким и неприятным. Лена сосредоточилась на этих ощущениях, чтобы не думать о том, что будет дальше.

– Нейроинтерфейс активен, – донеслось из динамика. Голос Чена, молодой, сосредоточенный. – Базовые показатели записаны. Тета-ритм в норме, альфа-ритм в норме, никаких аномалий.