Эдуард Сероусов – Вектор из будущего (страница 2)

– В человеческом. – Вейдт чуть улыбнулся. – Я знаю, что вы предпочитаете держать дистанцию, Лена. Это правильно, это профессионально. Но иногда полезно видеть за данными людей.

– Я вижу людей.

– Вы видите субъектов исследования.

Это было несправедливо. Или справедливо – Лена не могла решить. Она действительно старалась не привязываться к ретроградам. Статистика была безжалостной: двенадцать и четыре десятых процента из них кончали с собой в течение пяти лет после трансформации. Каждый восьмой. Привязываться означало терять снова и снова.

– Юн Мэй справляется, – сказала она наконец. – По её собственным словам – «не выдерживает, но продолжает».

Вейдт медленно кивнул.

– Это хорошая формулировка. Точная. – Он помолчал. – Вы когда-нибудь задумывались, Лена, каково это – чувствовать будущее?

– Я нейрофизик. Я думаю об этом каждый день.

– Думаете – да. Но представляете?

Лена откинулась в кресле. Разговор сворачивал куда-то, куда она не хотела идти.

– К чему вы ведёте, Маркус?

– К эксперименту. – Он отошёл от стены и начал медленно расхаживать по кабинету, разглядывая корешки бумажных книг на полке. Редкость, роскошь – настоящая бумага с Земли. – Вы читали последний отчёт по протоколу «Янус-7»?

– Экспериментальная индукция. Контролируемое облучение с целью…

– С целью создания ретроградов. – Вейдт повернулся к ней. – Да. Мы близки к тому, чтобы сделать процесс воспроизводимым.

Лена почувствовала, как что-то холодное шевельнулось в груди. Она знала об этом направлении исследований – трудно было не знать, работая в проекте. Но одно дело – теоретические модели, и совсем другое – «близки к воспроизводимости».

– Вероятность успешной трансформации? – спросила она.

– Один к двенадцати тысячам при естественном облучении. Один к восьмистам при контролируемом протоколе.

– Всё ещё очень низко.

– Но достаточно для статистически значимой выборки. – Вейдт остановился напротив неё. – Нам нужны добровольцы, Лена. Учёные, которые понимают теорию, могут документировать собственные переживания, анализировать их изнутри.

Она поняла раньше, чем он договорил. Конечно поняла – она же была хороша в паттернах.

– Вы предлагаете мне участие в эксперименте.

– Я предлагаю вам возможность. – Вейдт присел на край стола, глядя на неё сверху вниз. – Вы – лучший специалист по нейрофизиологии ретроградов на станции. Возможно, в мире. Кто, если не вы?

– Риски…

– Минимальны. Один к восьмистам – это ноль целых одна десятая процента вероятности трансформации. В девятисот девяноста девяти случаях из тысячи вы просто получите дозу радиации в пределах допустимого годового лимита.

– А в одном случае я стану ретроградом.

– Да.

Лена молчала, обрабатывая информацию. Один к восьмистам. Ничтожный шанс. И всё же – он существовал. Она могла стать одной из тех, кого изучала годами. Могла оказаться по другую сторону стекла.

– Зачем вам это? – спросила она. – Почему именно я?

Вейдт улыбнулся той своей улыбкой, которая ничего не значила.

– Потому что вы умеете смотреть. – Он постучал пальцем по виску. – Ретрограды чувствуют, но не анализируют. Большинство из них – обычные люди, которые оказались в необычной ситуации. Они не понимают, что с ними происходит, и не могут объяснить нам. А вы – сможете.

– Если трансформация произойдёт.

– Если произойдёт – да. – Он наклонился ближе. – Подумайте об этом, Лена. Вы всю жизнь изучали сознание, квантовые эффекты в нейронах, границы восприятия. И всегда – снаружи, через приборы и опросники. Один шанс из восьмисот – и вы узнаете изнутри.

Это было манипуляцией. Лена видела это ясно, как видела всё, что делал Вейдт. Он играл на её любопытстве, на её профессиональной гордости, на том глубоком зуде непонимания, который мучил её после каждой сессии с ретроградами.

И это работало.

– Мне нужно время, – сказала она.

– Конечно. – Вейдт встал и направился к двери. – Решение должно быть добровольным. Полностью добровольным, без давления. Я просто хотел, чтобы вы знали о возможности.

У двери он обернулся.

– Один вопрос, Лена. Что бы вы хотели узнать о своём будущем? Если бы могли?

Она не ответила. Она не знала ответа.

Вейдт кивнул, словно молчание само по себе было ответом, и вышел.

Оранжерея модуля «Эта» пахла влажной землёй и чем-то цитрусовым – грейпфрутовые деревья зацвели на неделю раньше графика. Томаш Рох стоял по колено в переплетении гидропонных трубок, пытаясь найти источник утечки, когда услышал шаги жены.

– Я думал, ты до восьми в лаборатории.

– Освободилась раньше.

Он выпрямился, отряхивая руки. Сорок четыре года, крепкий, с начинающей седеть щетиной, которую он постоянно забывал брить. Руки в мелких царапинах от работы с оборудованием – Томаш предпочитал механику электронике, вещи, которые можно потрогать и починить.

Лена стояла на пороге оранжереи, не входя внутрь. Её белый лабораторный халат казался неуместным среди зелени, как снег посреди лета.

– Что-то случилось? – спросил Томаш.

– Нет. – Она помолчала. – Да. Не знаю.

Он знал эту интонацию. Что-то её грызло, но она ещё не готова была говорить об этом вслух. За тринадцать лет брака он научился ждать.

– Ужин в семь? – спросил он.

– Да. – Она всё ещё не двигалась с места. – Томаш, можно я спрошу кое-что странное?

– Странные вопросы – моя специальность. – Он улыбнулся, вытирая руки тряпкой. – Особенно от тебя.

– Если бы ты мог знать что-то о своём будущем – что-то одно – что бы ты выбрал?

Томаш нахмурился. Вопрос был не из их обычного репертуара. Лена редко говорила о работе дома – разграничение, которое она установила ещё в первый год их совместной жизни. «Когда я прихожу домой, я хочу быть твоей женой, а не нейрофизиком».

– Это связано с проектом?

– В каком-то смысле.

Он отложил тряпку и подошёл ближе, остановившись в метре от неё. Не прикасаясь – Лена не любила, когда к ней прикасались, пока она думала.

– Я бы хотел знать, что ты состаришься рядом со мной, – сказал он просто. – И что мы оба будем достаточно здоровы, чтобы ворчать на молодёжь.

Лена слабо улыбнулась.

– Это не один факт, это целый сценарий.

– Тогда переформулирую. – Он склонил голову, глядя на неё с тем выражением, которое она до сих пор не могла полностью расшифровать – смесь нежности и беспокойства. – Я хотел бы знать, что ты будешь счастлива. Всё остальное – детали.

Она отвела взгляд, уставившись на переплетение ветвей грейпфрутового дерева.

– Вейдт предложил мне участие в эксперименте, – сказала она внезапно. – Протокол «Янус-7». Контролируемое облучение.

Томаш замер. Потом очень медленно спросил:

– С какой целью?

– Индукция ретрокаузального состояния.