Эдуард Сероусов – Вектор из будущего (страница 1)
Эдуард Сероусов
Вектор из будущего
Часть I: Резонанс
Глава 1: Наблюдатель
Комната ретроспекции располагалась в дальнем крыле модуля «Гамма», там, где коридоры сужались и потолки опускались до некомфортных двух метров. Лена Рох знала эту часть станции лучше, чем собственную каюту – за шесть лет работы в проекте «Янус» она провела здесь тысячи часов, наблюдая за людьми, которые чувствовали то, чего ещё не существовало.
Она остановилась у двери с матовым стеклом. За ним угадывался силуэт – неподвижный, склонённый над чем-то. Юн Мэй. Двадцать восемь лет, лаборант, ретроград с индексом 7,4 по шкале Вейдта. Одна из девятнадцати активных субъектов исследования.
Лена коснулась сенсора, и дверь отъехала в сторону с тихим шипением пневматики.
Комната была невелика – четыре на пять метров, стены обшиты звукопоглощающими панелями серо-голубого оттенка. Единственным источником света служила полоса под потолком, имитирующая рассеянный дневной свет. Никаких окон, никаких экранов, никаких отвлекающих факторов. Только стол, два кресла и девушка, которая не подняла головы при появлении Лены.
Юн Мэй сидела, обхватив себя руками, и смотрела на планшет перед собой. На экране застыл кадр видеозаписи: группа людей в тёмной одежде, белые цветы, что-то вроде урны на постаменте. Похороны.
– Доктор Рох, – произнесла Юн Мэй, не отрывая взгляда от экрана. Её голос был ровным, почти безразличным. – Вы раньше обычного.
– На семь минут. – Лена прошла к свободному креслу, но не села. – Как продвигается сверка?
– Медленно.
Лена достала из кармана халата собственный планшет и открыла файл с эмоциональным дневником Юн Мэй за последние три месяца. Столбцы данных: дата, время, интенсивность по десятибалльной шкале, качественное описание, физиологические маркеры. Всё чисто, всё систематизировано, всё абсолютно бесполезно для понимания того, что происходит в голове этой девушки.
– Запись от четырнадцатого марта, – сказала Лена. – «Острое горе, 8,2 балла. Ощущение невосполнимой потери. Физические проявления: слёзы, тремор рук, затруднённое дыхание. Продолжительность: сорок семь минут». Это то, что ты сейчас сверяешь?
Юн Мэй кивнула.
– Мама умерла восемнадцатого марта. Четыре дня спустя.
Лена присела на край кресла, сохраняя дистанцию. Профессиональную, необходимую, правильную дистанцию.
– Расскажи мне, что ты чувствовала четырнадцатого. Своими словами, не формулировками из дневника.
Юн Мэй наконец подняла глаза. Тёмные, азиатский разрез, чуть припухшие веки. Она была красива той особенной красотой людей, рождённых в невесомости – тонкие кости, удлинённые пропорции, кожа с лёгким сероватым оттенком от недостатка ультрафиолета.
– Я проснулась и поняла, что мамы больше нет, – сказала она просто. – Не «скоро не будет». Не «может не стать». Её
– Но она была жива.
– Да. Ещё четыре дня.
Лена записала в планшет: «Субъект описывает ретрокаузальное переживание как свершившийся факт, а не предчувствие. Темпоральная инверсия восприятия».
– Ты пыталась связаться с ней?
– Нет.
– Почему?
Юн Мэй отвела взгляд.
– Вы знаете почему, доктор Рох. Все знают почему.
Да, Лена знала. Ограничение ретрокаузальности – фундаментальный принцип, который они изучали шесть лет, но так и не смогли обойти. Ретроград не может передать информацию о будущем тому, кто способен на неё повлиять. Любая попытка наталкивается на стену: афазия, амнезия, потеря сознания. Мозг защищает вселенную от парадокса – или вселенная защищает себя через мозг. Философы спорили о формулировке, физики – о механизме. Результат был один: молчание.
– И всё же, – Лена наклонилась чуть вперёд, – ты могла позвонить просто так. Поговорить. Сказать, что любишь её.
– Я так и сделала. – Юн Мэй снова посмотрела на экран с похоронами. – Не чтобы предупредить. Просто чтобы услышать её голос ещё раз. Она сказала, что гордится мной. Что рада, что я там, наверху, далеко от всего этого.
– От всего этого?
– От Земли.
Лена помолчала, обрабатывая информацию. Мать Юн Мэй умерла в Шанхае – одном из немногих городов, сохранивших относительную стабильность после Фрагментации. Рак поджелудочной, диагностированный слишком поздно. Ничего мистического, никакой связи с ретрокаузальностью. Просто смерть, одна из миллионов.
И всё же её дочь за четыре дня почувствовала пустоту, которую эта смерть оставит.
– Юн Мэй, – сказала Лена, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, – я хочу понять кое-что. Не как исследователь – как… – она запнулась, подбирая слово, – как человек, которому предстоит работать с тобой ещё долго.
Девушка чуть склонила голову набок. Жест ожидания.
– Как ты это выдерживаешь?
Вопрос повис в воздухе комнаты ретроспекции, впитываясь в звукопоглощающие панели. Лена почти пожалела, что задала его – слишком личный, слишком непрофессиональный, слишком похожий на то, что спрашивают священники или психотерапевты, а не нейрофизики с докторской степенью Оксфорда.
Юн Мэй улыбнулась. Странная улыбка – без тепла, без горечи, без чего-либо, что Лена могла бы однозначно интерпретировать.
– Я не выдерживаю, – сказала она. – Я просто продолжаю.
Коридор модуля «Бета» был залит резким белым светом – здесь располагались основные лаборатории проекта «Янус», и освещение настраивалось на максимальную чёткость восприятия. Лена шла к своему кабинету, проигрывая в голове разговор с Юн Мэй.
«Я не выдерживаю. Я просто продолжаю».
Что это значило? Смирение? Отрицание? Особый вид принятия, недоступный тем, кто не носил в себе тень будущего?
За шесть лет работы Лена провела интервью с сотнями ретроградов. Изучила их мозговую активность, картировала нейронные паттерны, каталогизировала эмоциональные состояния. Она знала о них всё, что можно было измерить и записать. И не понимала ровным счётом ничего.
Это злило. Лена не любила не понимать.
Дверь кабинета открылась по биометрии, и она замерла на пороге. В её кресле, развернувшись к панорамному экрану, сидел Маркус Вейдт.
– Доктор Рох. – Он обернулся с улыбкой, которая всегда казалась Лене чуть слишком отрепетированной. – Я позволил себе подождать вас здесь. Надеюсь, вы не против.
Лена прошла внутрь, не показывая раздражения. Вейдт – директор проекта, глава научного совета станции, человек, от которого зависело финансирование и сама возможность их работы. Если он хотел сидеть в её кресле – он имел на это право. Формально.
– Чем могу помочь, директор?
– Маркус. – Он встал, освобождая место. – Мы работаем вместе шесть лет, Лена. По-моему, мы заслужили право называть друг друга по имени.
Ему было пятьдесят девять, но выглядел он на десять лет старше. Невесомость консервировала тела, но не спасала от бессонницы и груза решений. Седые волосы, коротко стриженные, морщины в углах глаз, вечно ссутуленные плечи. И взгляд – острый, цепкий, видящий слишком многое.
– Маркус. – Лена села в своё кресло, но разворачивать его к экрану не стала. – Вы пришли обсудить отчёт по корреляциям?
– Нет. Хотя и это тоже – корреляции впечатляют. Сто пятьдесят шесть совпадений из восьмисот сорока семи записей за три года. Почти восемнадцать процентов.
– Восемнадцать и четыре десятых.
– Точность – ваша сильная сторона. – Вейдт прислонился к стене, скрестив руки на груди. – Именно поэтому я здесь.
Лена ждала. Она научилась этому у самого Вейдта – молчать, давая собеседнику заполнять паузы. Люди не выносят тишины. Они говорят лишнее, раскрываются, теряют контроль.
Вейдт, разумеется, этим трюком не пользовался. Он сам его изобрёл.
– Как прошла сессия с Юн Мэй? – спросил он.
– Продуктивно. Она завершила сверку эмоционального дневника с событиями марта.
– Смерть матери.
– Да.
– И как она?
Лена нахмурилась.
– В каком смысле?