Эдуард Сероусов – Туннель (страница 6)
– Для того, что нам понадобится потом.
После брифинга расходились по одному.
Сорокин задержался – пил воду из стакана у стены, медленно, без нужды. Ждал, пока освободится дверной проём. Он не хотел идти рядом ни с кем из этих людей и разговаривать ни с кем из них.
– Доктор Сорокин.
Нвачукву. Она стояла у двери, уже с рюкзаком на плече, блокнот убран. Смотрела на него прямо – тем же профессиональным взглядом, что в самолёте. Без предисловий.
– Майор.
– У меня один вопрос.
– Задавайте.
– Что по ту сторону?
Сорокин поставил стакан.
Это был правильный вопрос. Не «насколько это опасно», не «можем ли мы это контролировать», не «почему схлопнулся туннель» – все вопросы, которые он уже слышал сегодня. Этот был другим. Прямым до неудобства.
Он мог ответить про первичные туннели, про топологическую инфраструктуру, про конъектуру ER=EPR и всё, что из неё следует. Технически и точно.
Но она спрашивала не это. Она спрашивала: что там есть.
– Я не знаю, – сказал он.
Нвачукву смотрела на него секунду. Потом кивнула – один раз, коротко.
– Это первый честный ответ, который я услышала сегодня, – сказала она.
Повернулась и вышла.
Сорокин остался один в пустой комнате. За стеной гудели криосистемы – незнакомые, чужие. Не его. Пахло кондиционированием и чем-то слегка горелым – электроника где-то под нагрузкой.
Он посмотрел в потолок.
Три недели. Объяснять физику людям, которые слышат в ней только одно слово.
Он закрыл глаза. За веками – темнота, в которой почему-то вставала одна и та же картинка: прямая зелёная линия оракула. Ноль. Точка отсчёта.
И восемь слов, которые он так и не удалил из файла.
Глава 3. Маяковая операция
За двадцать два дня Нвачукву выучила объект наизусть.
Не потому что старалась – просто так работала её память в условиях закрытого периметра: маршруты, расстояния, время. От казармы до криозала – четыре минуты тридцать секунд быстрым шагом. От криозала до тактического центра – две минуты. От тактического центра до столовой – шесть, если идти через внешний переход, четыре – через технический коридор, где всегда пахло горелой пластмассой и где постоянно мигала третья от входа лампа. Она никогда не ходила через технический коридор.
Двадцать два дня инструктажей, технических брифингов, разборов оборудования, тренировок в условиях частичной невесомости – НАСА одолжило центрифугу, а потом отозвало, когда выяснило, для чего именно, и тогда пришлось обходиться параболическими полётами на модифицированном KC-135 над пустыней. Двадцать два дня чтения физики – не той, что Сорокин излагал на брифингах, а той, что он оставлял в технических отчётах, которые она читала после отбоя с чашкой холодного кофе и растущим ощущением, что понимает достаточно для команды, которая будет работать там, где физика перестаёт быть абстракцией.
Батальон состоял из сорока человек. Из них двенадцать отобраны для первой операции. Из этих двенадцати – Нвачукву знала каждого так, как командир знает своих людей после трёх конвенциональных конфликтов: не биографии, а реакции. Кто замирает на секунду при первом выстреле и потом работает безупречно. Кто говорит больше обычного, когда боится. Кто молчит.
Макоа никогда не молчал под давлением. Он думал вслух.
Это раздражало многих. Нвачукву считала это активом.
Инструктаж в 05:30. Тактический центр, белый свет, двенадцать человек вокруг стола с тактической схемой.
На схеме – ничего привычного. Никакой топографии. Никаких зданий, дорог, рельефа. Только гравиметрическая карта сектора Альфа-7 – цветовые градиенты компрессии метрики, паттерны первичных туннелей, точка назначения маяка, обозначенная красным крестом, и зелёная точка маяка, уже находившегося там: зонд-носитель доставил его восемь дней назад. Автономно. Без людей.
Сорокин стоял у стены. Не у стола – у стены, чуть в стороне от схемы, как человек, который присутствует на чужом инструктаже и знает, что его попросят, только когда возникнет вопрос.
– Задача, – сказала Нвачукву. – Войти в сектор Альфа-7. Установить маяк B-2 в координатах, которые я сейчас покажу. Зафиксировать гравиметрические данные в течение минимум трёх минут после установки. Выйти через туннель. Всё.
Пауза.
– Время операции – восемь минут до установки маяка. Три минуты фиксации данных. Итого одиннадцать минут. Плюс три минуты буфера.
– Буфера на что? – спросил кто-то.
– На то, чего мы не предусмотрели, – сказала Нвачукву.
Это не было риторикой. Это было признанием: в зоне, где у них ни одной предыдущей операции, буфер – не роскошь.
– Гравитация в секторе Альфа-7, – продолжила она. – Отсутствует в привычном смысле. Метрика искажена. Будет фоновое ускорение от 0,03 до 0,12 g, меняющееся направление – не постоянная величина, не постоянный вектор. Магнитные захваты на ботинках – якорная система. Если захват потерял контакт с якорной точкой, немедленно доклад.
– Что служит якорной точкой? – Это Танака. Коротко, без интонации.
– Маяк B-1 – тот, что там уже есть. Он генерирует слабое магнитное поле. Радиус действия якорной системы – пятнадцать метров от маяка. Дальше – ручные захваты и связка.
– А если маяк B-1 сдвинется?
– Не сдвинется. Гравиметрически он прикреплён к устойчивому топологическому узлу. – Нвачукву посмотрела на Сорокина.
– Верно, – сказал Сорокин от стены. – Маяк B-1 установлен в топологически стабильной точке. Он не сдвинется, если не применить физическую силу. Но держитесь от него в пределах пятнадцати метров.
– Связь, – продолжила Нвачукву. – Запутанный канал через B-1. Внутри зоны – мгновенная, без потерь. Выход наружу – задержка от ста двадцати до четырёхсот миллисекунд в зависимости от стабильности маяка. Командный центр слышит всё. Сорокин – в прямом эфире на отдельном канале.
– Угрозы? – спросил лейтенант Ариас, тот самый молодой технический с брифинга.
Нвачукву помолчала секунду.
– Неизвестны, – сказала она. – Реакция на туннельное вторжение зафиксирована один раз – день ноль. Восемь секунд. Что это означает для операции – мы не знаем. Именно поэтому мы несём деккеры.
– Сколько?
– По два на человека. Одиночные, направленного действия. Радиус пятьдесят метров, одноразовые. Если почувствовали изменение в гравиметре, которое Макоа не объяснил в течение пяти секунд, – доклад немедленно. Деккер – только по моей команде.
Макоа стоял справа от схемы и смотрел на гравиметрическую карту с тем выражением, которое Нвачукву за двадцать два дня научилась читать: он что-то видел в данных, но ещё не сформулировал.
– Лейтенант, – сказала она.
– Да. – Он поднял взгляд. – Смотрите вот сюда. – Он указал на карту – точка в двадцати метрах восточнее маяка B-1. – Здесь аномально низкая плотность первичных туннелей. Я не знаю почему. Это может быть просто особенность топологии. Может быть что-то ещё. Я хотел бы держаться от этой зоны подальше.
– Понято, – сказала Нвачукву. – Включаю в схему. Все слышали.
Пауза. Она оглядела двенадцать человек вокруг стола.
– Вопросы по физике – к Сорокину. Вопросы по тактике – ко мне. Остальное – в зоне.
В 07:00 Нвачукву стояла перед зеркалом в комнате снаряжения и проверяла скафандр.
Не парадный – рабочий, модифицированный под тактические задачи: усиленные наколенники, крепления для деккеров на обоих бёдрах, гравиметрический дисплей на левом запястье, запутанный коммуникатор за ухом. Шлем с визором, который мог переключаться между обычным обзором и гравиметрической визуализацией – синие градиенты вместо привычного мира. Магнитные захваты на подошвах: восемь элементов на каждой, переключение между «активен» и «пассив» левой пяткой.
Она застёгивала зажимы снизу вверх, методично, проверяя каждый. Это была привычка с Афганистана – не торопиться с застёжками, потому что незастёгнутый зажим на четвёртой минуте боя означает проблему, которой могло не быть.
– Командир.
Танака. Она стояла в дверях, уже полностью снаряжённая – скафандр закрыт, шлем под мышкой, деккеры на бёдрах. Четыре секунды двадцать сотых – время, за которое она стандартно выходила на готовность. Нвачукву проверяла.
– Готова, – сказала Танака. Это было констатацией, а не вопросом.
– Вижу, – сказала Нвачукву. – Иди к порталу.
Танака кивнула и исчезла. Нвачукву застегнула последний зажим и взяла шлем.