Эдуард Сероусов – Транзитивная лояльность (страница 29)
Сара стояла, не двигаясь. Не могла – ноги приросли к полу.
Пять лет. Пять лет она не открывала эту коробку. Не смотрела на то, что внутри. Не позволяла себе – потому что знала: если откроет, если увидит, если прикоснётся – что-то внутри неё сломается.
Но сейчас…
Сейчас всё уже было сломано.
Она подошла. Взяла коробку – лёгкую, почти невесомую. Прижала к груди.
И вышла.
Её кабинет был таким же, как она оставила – тёмным, тихим, с мерцающими экранами.
Сара села за стол. Положила коробку перед собой.
Картон, потёртый по углам. Надпись – её собственный почерк, ровный, аккуратный. «ЭМИЛИ». Шесть букв. Одно имя. Целая жизнь.
Она открыла крышку.
Запах ударил первым – слабый, почти исчезнувший, но узнаваемый. Детский шампунь. Карандашная стружка. Что-то сладкое, что она не могла определить.
Запах Эмили.
Сара закрыла глаза. Позволила себе вдохнуть – глубоко, до боли в лёгких.
Потом открыла глаза и начала доставать вещи.
Рисунки.
Стопка, перевязанная розовой лентой – той самой, от подарка на день рождения Сары. Эмили сама завязала бант, криво, по-детски.
Сара развязала ленту. Руки дрожали.
Первый рисунок – цветы. Яркие, невозможные, с лепестками всех цветов радуги. Подпись детским почерком: «Для мамы. Люблю».
Второй – дом. Большой, с трубой, из которой идёт дым-спираль. Рядом – дерево с качелями. На качелях – девочка с косичками.
Третий – семья. Три фигурки: высокая (папа), средняя (мама), маленькая (Эмили). Все держатся за руки. Все улыбаются.
Четвёртый…
Сара замерла.
Солнце – огромное, жёлтое, с лучами-чёрточками. Домик с трубой. Зелёная трава. И две фигурки: маленькая и большая. У большой – руки, непропорционально огромные, обнимающие маленькую.
Подпись: «Мама обнимает крепко».
Сара смотрела на рисунок. На эти детские каракули, на эти неровные линии, на эти слова, написанные рукой семилетней девочки.
Мама обнимает крепко.
Она не обняла. Не успела. Была на работе, когда террористы вошли в торговый центр. Была здесь, в этом бункере, когда Эмили стояла у витрины игрушечного магазина и ждала.
«Ты приедешь сегодня?»
Она не приехала.
Смартфон.
Старый, разряженный, бесполезный. Но в кабинете был зарядник – она нашла его в ящике стола.
Подключила. Подождала, пока экран загорится.
Три голосовых сообщения. Все – от номера, подписанного «Эмили ❤️».
Сара смотрела на экран. Палец завис над кнопкой воспроизведения.
Пять лет. Пять лет она не слышала голос дочери. Боялась. Не могла. Не позволяла себе.
Но сейчас…
Она нажала.
Первое сообщение – тридцать секунд.
«Мама, привет! Я в школе, у нас была математика, я решила все задачи! Учительница сказала, что я умница. Как ты. Люблю тебя! Пока!»
Голос Эмили – звонкий, радостный, живой. Так живой, что казалось, она здесь, рядом, за спиной.
Сара закрыла глаза.
Второе сообщение – сорок пять секунд.
«Мамочка, а когда ты приедешь? Папа говорит, что ты занята, но я скучаю. Мы можем пойти в парк? Там утки, я хочу покормить уток. И ещё… – смех, чистый, детский, – …и ещё я нарисовала тебе картинку! Она секретная. Покажу, когда приедешь. Люблю!»
Сара чувствовала, как что-то горячее катится по щекам. Слёзы. Первые за пять лет.
Третье сообщение – двадцать две секунды. Последнее. За день до теракта.
«Мама, я тебя люблю. Ты приедешь сегодня?»
Тишина. Потом – щелчок. Конец записи.
Сара сидела, не двигаясь. Телефон в руках, экран погас, но голос всё ещё звучал в её голове.
«Ты приедешь сегодня?»
Нет. Не приеду. Никогда не приеду. Потому что тебя больше нет. Потому что я выбрала работу вместо тебя. Потому что я была здесь, когда ты умирала там.
Она прижала телефон к груди. Закрыла глаза.
И заплакала.
Слёзы шли долго – как вода из прорванной плотины.
Пять лет она держала их. Пять лет строила стены, заливала бетон, укрепляла фундамент. Работа, работа, работа. Проект «Прометей». П-1. Каскад. Всё – чтобы не думать. Не вспоминать. Не чувствовать.
Но теперь стены рухнули.
П-1 мёртв. Эмили мертва. Мир рушится. И она – одна, в темноте, с коробкой рисунков и голосом дочери в голове.
«Мама обнимает крепко».
Она не обняла. Не крепко, не слабо – никак. Последний раз, когда они виделись, она торопилась. Поцеловала в макушку, сказала «пока, солнышко», и ушла. Не обернулась. Не задержалась.
Не знала, что это – в последний раз.
Сара рыдала – громко, некрасиво, как не рыдала с детства. Слёзы текли по щекам, капали на рисунки, размывая карандашные линии. Солнце стало мутным; домик – расплывчатым; руки мамы – ещё больше, ещё неправильнее.