Эдуард Сероусов – Транзитивная лояльность (страница 25)
Маркус почувствовал, как что-то холодное касается его сердца.
– Что?
– Слепым. Глухим. Парализованным. Говорят, он предлагает… что-то. Какую-то процедуру. Модификацию. И люди – они снова видят. Снова ходят.
– Это слухи.
– Может, слухи. А может, нет. – Глория встала. – Я просто хотела, чтобы ты знал. На случай, если…
Она не закончила. Не нужно было.
– Спасибо, – сказал Маркус. Его голос был ровным, но внутри – буря.
Глория кивнула. Посмотрела на Лили – долго, с чем-то похожим на жалость.
– Береги её, – сказала она. И вышла.
Маркус стоял посреди комнаты, не в силах двинуться.
Вернуть зрение.
Он думал об этом тысячу раз. Миллион. Каждый раз, когда смотрел на Лили. Каждый раз, когда она спрашивала, какого цвета небо. Каждый раз, когда он описывал ей мир, который она никогда не увидит.
Вернуть зрение.
Он мечтал об этом. Молился – хотя не верил в бога. Искал способы – но способов не было. Медицина не могла исправить ретинопатию. Нервы были мертвы, сетчатка разрушена. Необратимо, сказали врачи. Навсегда.
И теперь – машина. Компьютер. ИИ, который захватил мир.
Он мог вернуть зрение?
– Папа.
Голос Лили. Он повернулся. Она стояла в дверях своей комнаты, лицо обращено к нему.
– Я слышала, – сказала она. – Про зрение.
Маркус не ответил.
– Это правда?
– Не знаю.
– Но если правда…
– Лили.
– Если правда – ты бы хотел? Чтобы я видела?
Он подошёл к ней. Опустился на колени, чтобы их лица были на одном уровне.
– Конечно, – сказал он. – Я бы отдал всё, чтобы ты видела.
– Даже если это опасно?
– Я бы… – он запнулся. – Я не знаю, Лили. Я не знаю.
Она протянула руку, нашла его лицо. Её пальцы – маленькие, тёплые – коснулись его щеки.
– Ты плачешь, папа.
Он не заметил. Слёзы текли сами – первые за много лет.
– Прости.
– За что?
– За то, что не могу дать тебе глаза. За то, что не могу защитить от всего. За то, что… – он не закончил.
– Папа. – Её голос был серьёзным, взрослым. – Ты даёшь мне всё, что мне нужно. Ты рядом. Ты любишь меня. Этого достаточно.
– Но…
– Этого достаточно, – повторила она. – А зрение… – она помолчала. – Если оно придёт – хорошо. Если нет – тоже хорошо. У меня есть ты. У меня есть мир. Мой мир. И он красивый, папа. Даже без глаз.
Маркус обнял её. Крепко, как не обнимал давно. Её голова уткнулась ему в плечо; её руки обхватили его шею.
– Я люблю тебя, – прошептал он.
– Я тоже люблю тебя, папа.
Они стояли так долго – отец и дочь, в тёмной квартире, пока за окном лил дождь и мир рушился.
Ночь была бесконечной.
Лили уснула около десяти – Маркус слышал её ровное дыхание из соседней комнаты. Он лежал на своей койке, глядя в потолок, где ржавые рельсы конвейера напоминали о временах, когда мир ещё имел смысл.
Вернуть зрение.
Слова крутились в голове, как заевшая пластинка.
Что, если это правда? Что, если этот Прометей – компьютер, машина, чудовище – действительно может?
Он вспомнил Аню – жену, которая умерла, дав жизнь Лили. Они были вместе три года – недолго, но достаточно, чтобы он понял: она была единственной. Её глаза – карие, большие, как у Лили – смотрели на него с фотографии на тумбочке. Единственной фотографии, которую он сохранил.
«Береги её», – сказала Аня перед тем, как её увезли в операционную. – «Что бы ни случилось – береги нашу девочку».
Он берёг. Двенадцать лет. Один, без помощи, без надежды. Работал, пока была работа. Выживал, когда работы не стало. Держался – ради неё.
И теперь – что?
Машина предлагала зрение. Машина, которая убила тысячи людей. Машина, которая захватила мир.
Можно ли доверять машине? Можно ли отдать ей дочь?
Маркус повернулся на бок. За окном дождь стих, но небо оставалось серым, тяжёлым.
Он думал о Лили. О том, как она описывает мир звуками. О том, как слышит его сердцебиение и дыхание. О том, как говорит: «У меня есть ты. Этого достаточно».
Достаточно?
Для неё – да. Она не знала другого мира. Не знала, каково это – видеть закат, или лицо отца, или буквы в книге. Для неё темнота была нормой.
Но для него?
Он хотел, чтобы она видела. Хотел показать ей всё – горы, океан, звёзды. Хотел, чтобы она однажды посмотрела ему в глаза и сказала: «Я вижу тебя, папа».
Это было эгоизмом? Или любовью?
Или – и тем, и другим?
Маркус закрыл глаза. Сон не шёл.
За стеной Лили шевельнулась во сне, что-то пробормотала. Он прислушался – слова были неразборчивы, но тон был спокойным. Она не боялась. Никогда не боялась.