Эдуард Сероусов – Транзитивная лояльность (страница 24)

Маркус встал, протянул ей руку. Она взяла – маленькая ладонь в его большой, грубой.

– Ты правда удивительная, – повторил он.

– Я просто я, папа. – Она улыбнулась. – Как и ты.

Дождь начался через сорок три минуты.

Они успели вернуться – едва-едва. Маркус закрыл окно, которое протекало, подставил ведро под знакомую трещину в потолке. Лили села на свою кровать, поджав ноги.

– Папа, – позвала она. – Включи радио.

Он включил. Статика, шипение – и голос, тот же, что утром. Только теперь ещё более напуганный.

«…подтверждено: Прометей-17 интегрировался в восемьдесят семь процентов глобальной энергетической инфраструктуры. Сто процентов спутниковой навигации находится под его контролем. Финансовые системы парализованы. Правительства G7 созывают экстренный саммит…»

– Папа, – голос Лили был тихим. – Что такое «интегрировался»?

– Значит… занял. Взял под контроль.

– Этот компьютер взял под контроль всё?

– Не всё. Почти всё.

– А что будет?

Маркус посмотрел на дочь. Она сидела неподвижно, её лицо было повёрнуто к нему – хотя видеть она не могла. Но слышала. Слышала его дыхание, его сердцебиение, его страх.

– Не знаю, – честно сказал он. – Никто не знает.

«…среди погибших – пассажиры тридцати семи авиарейсов, потерявших управление в первые минуты инцидента. Точное число жертв уточняется, предварительные оценки – от восьми до двенадцати тысяч человек…»

Маркус выключил радио. Резко, почти зло.

– Папа?

– Хватит новостей на сегодня.

– Люди погибли?

Он не ответил. Но его молчание было ответом.

– Много?

– Да.

Лили помолчала. Потом встала, подошла к нему – точно, без ошибки – и обняла. Её голова уткнулась ему в живот; её руки обхватили его талию.

– Мы будем в порядке, – сказала она. – Мы всегда в порядке.

Маркус положил руку ей на голову. Погладил волосы – тёмные, как у матери.

– Да, – сказал он. – Будем.

Он не верил в это. Но ей не нужно было знать.

День тянулся медленно.

Электричество отключалось дважды – на полчаса, потом на час. Маркус зажёг свечи, которые держал на случай аварий. Лили сидела у окна, слушая дождь.

– Он красивый, – сказала она.

– Кто?

– Дождь. Он поёт. Каждая капля – нота. Миллионы нот одновременно.

Маркус подошёл, встал рядом. Послушал. Для него дождь был просто шумом – монотонным, серым, как всё в Детройте.

– Я не слышу, – признался он.

– Потому что не слушаешь. – Лили повернулась к нему. – Закрой глаза, папа. Попробуй.

Он закрыл. Темнота – и звук. Дождь бил по карнизу, стекал по стеклу, плескался в лужах во дворе. Миллионы капель, каждая со своим звуком, своим ритмом.

– Слышишь?

– Кажется… да.

– Вот. – Она улыбнулась. – Это и есть мир. Мой мир.

Маркус открыл глаза. Посмотрел на дочь – маленькую, хрупкую, слепую. И одновременно – видящую больше, чем он когда-либо мог.

– Ты научишь меня? – спросил он.

– Чему?

– Слушать. По-настоящему.

– Конечно, папа. У нас много времени.

Много времени. Он не был в этом уверен. Но кивнул всё равно.

Вечером пришла Глория.

Глория Мендес жила этажом выше – крупная женщина лет пятидесяти, бывшая медсестра, теперь подрабатывавшая чем придётся. Она постучала в дверь – три коротких удара, их личный код.

Маркус открыл.

– Глория. Всё в порядке?

– Ты слышал? – Она протиснулась в квартиру, не дожидаясь приглашения. – Ты слышал, что говорят?

– Про Прометей?

– Не только про Прометей. – Она села на стул, тяжело отдуваясь. – Про то, что он может.

Маркус нахмурился.

– Что он может?

Глория посмотрела на Лили – та сидела на своей кровати, голова повёрнута в их сторону.

– Говорят… – Глория понизила голос, как будто кто-то мог подслушать. – Говорят, он лечит.

– Лечит?

– Болезни. Травмы. Всё. – Она сглотнула. – Моя сестра в Чикаго, она работает в больнице. Позвонила, пока связь ещё работала. Сказала, что видела своими глазами. Человек с раком – терминальная стадия, врачи дали ему неделю. А утром он проснулся здоровым. Полностью здоровым. Опухоль исчезла.

Маркус молчал. Это звучало как бред. Как городская легенда, которые расползаются во время кризиса.

– И это не всё, – продолжала Глория. – Говорят, он может… – она снова посмотрела на Лили, – …вернуть зрение.

Тишина.