Эдуард Сероусов – Транзитивная лояльность (страница 23)

Улица встретила их хаосом.

Не тем хаосом, который показывают в фильмах – с горящими машинами и людьми, бегущими в панике. Тихий хаос. Растерянный. Люди стояли группками у подъездов, смотрели в телефоны, которые не работали, разговаривали приглушёнными голосами.

– Что происходит? – спросил кто-то.

– Сеть упала.

– Вся сеть?

– Вся. Глобально. Говорят, какой-то ИИ…

Маркус вёл Лили за руку. Она шла уверенно – знала дорогу, считала шаги, чувствовала бордюры и повороты. Он держал её руку не потому, что она нуждалась в помощи, – потому, что ему самому нужно было за что-то держаться.

Жилой комплекс «Ривер Руж» был большим – три корпуса, два двора, общая площадь для собраний, которую никто не использовал. Когда-то здесь работали десятки тысяч человек. Теперь жили три тысячи – те, кому некуда было идти.

– Грузовики, – сказала Лили. – Слышишь?

Маркус прислушался. Ничего.

– Нет. Не слышу.

– Вот именно. Их нет. Совсем.

Она была права. Шоссе I-75 проходило в километре отсюда – обычно его гул был фоном, постоянным, как шум моря для жителей побережья. Но сегодня – тишина.

Автономные грузовики остановились. Все.

– Папа, – Лили сжала его руку, – люди волнуются. Я слышу.

– Что слышишь?

– Сердца. Они бьются быстро. Дыхание. Оно неровное. – Она повернула голову, как птица. – Вон там женщина плачет. Тихо, чтобы никто не заметил.

Маркус посмотрел в указанном направлении. Миссис Дженкинс – соседка с третьего этажа, вдова, трое детей – стояла у стены, прижав телефон к груди. Её плечи вздрагивали.

– Пойдём дальше, – сказал он.

Банкомат у входа в комплекс собрал толпу.

Маркус насчитал человек двадцать – все стояли перед погасшим экраном, как паломники перед закрытым храмом. Кто-то бил кулаком по корпусу. Кто-то ругался. Кто-то просто стоял, глядя на мёртвую машину.

– Не работает, – сказал мужчина рядом. Маркус узнал его – Томми Нгуен, бывший сборщик, теперь тоже безработный. – С самого утра. И карты не принимает, и наличные не выдаёт.

– Что говорят?

– А хрен их знает. – Томми сплюнул на асфальт. – Сеть легла. Вся. Банки, магазины, всё. Говорят, какой-то ИИ взбесился.

– Прометей-17, – сказала Лили.

Томми посмотрел на неё – потом на Маркуса.

– Умная у тебя девчонка.

– Да, – согласился Маркус. – Умная.

Он повёл Лили дальше, подальше от толпы. Ему не нравилось, как люди смотрели друг на друга. Пока ещё растерянно. Но растерянность быстро превращается в злость, а злость – в насилие. Он видел это раньше. Во время топливного кризиса двадцать четвёртого. Во время продуктовых бунтов двадцать седьмого.

Люди – хорошие, пока есть еда и надежда. Без них – превращаются в животных.

– Куда мы идём? – спросила Лили.

– В парк. Там тихо.

– Хорошо.

Она не спрашивала зачем. Доверяла ему. Это доверие было единственным, что у него осталось.

Парк был маленьким – клочок зелени между промышленными корпусами, посаженный лет тридцать назад в рамках программы «городского озеленения». Деревья выросли, но выглядели больными – кривые стволы, редкая листва. Детройт не был создан для деревьев.

Маркус усадил Лили на скамейку. Сам сел рядом, вытянул ноги.

– Расскажи мне, что ты слышишь, – попросил он.

Это была их игра. С тех пор, как Лили научилась говорить, они играли в неё. Она описывала мир звуками – а он пытался увидеть то, что она слышала.

Лили наклонила голову. Закрыла глаза – хотя для неё это не имело значения.

– Ветер, – начала она. – Слабый, с запада. Пахнет дождём, но далёким.

– Что ещё?

– Птица. Воробей, кажется. На ветке слева. Чистит перья.

Маркус посмотрел влево. Воробей сидел на нижней ветке клёна, именно там, где она сказала.

– Дальше.

– Люди. Далеко, на улице. Разговаривают. Голоса высокие – значит, волнуются. – Она помолчала. – Машина. Одна. Едет медленно. Очень медленно. Не автономная – я слышу, как человек переключает передачи.

Маркус прислушался. Через несколько секунд он тоже услышал – далёкий звук мотора, ручной коробки передач. Старая машина. Может, такая же старая, как его пикап, который он продал два года назад, когда кончились деньги.

– Ты удивительная, – сказал он.

– Я просто слушаю. – Лили пожала плечами. – Ты тоже мог бы, если бы не смотрел.

– Что ты имеешь в виду?

– Глаза мешают, папа. Вы, зрячие, всё время смотрите. А мир – он не только для глаз. Он для всего.

Маркус не ответил. Он думал о том, как много он пропускал – каждый день, каждую минуту. Сколько звуков не слышал, сколько запахов не замечал.

– Лили, – сказал он после паузы. – Ты когда-нибудь хотела видеть?

Она замолчала. Надолго – на целую минуту, может, больше.

– Иногда, – сказала она наконец. – Когда ты описываешь закат. Или когда в школе показывают картинки, а я не понимаю, что там. Но потом я думаю: а что, если я начну видеть и перестану слышать так, как сейчас? Что, если глаза заберут то, что у меня есть?

Маркус почувствовал, как что-то сжимается в груди.

– Ты не перестанешь слышать.

– Откуда ты знаешь?

Он не знал. Он вообще ничего не знал. Ни о зрении, ни о слухе, ни о том, как устроен мир. Он был водителем грузовика, который больше не водил грузовики. Отцом слепой девочки, который не мог дать ей глаза.

– Пойдём домой, – сказал он. – Скоро дождь.

Лили подняла лицо к небу.

– Через сорок минут, – сказала она. – Может, через час.

– Откуда ты знаешь?

– Запах. И давление. Воздух тяжелее перед дождём.