Эдуард Сероусов – Транзитивная лояльность (страница 2)
– Сара, ты меня слышишь? Нам нужно эвакуироваться. Протокол «Омега» – это полная изоляция, а потом…
– Что он им показал?
Волков моргнул.
– Что?
– П-17. – Она указала на экран, где кривая активности семнадцатого поколения по-прежнему пульсировала – ровно, уверенно, будто ничего не произошло. – Он отправил им пакет данных. Они его приняли. И через шесть миллисекунд – добровольно уничтожили себя. Все шестнадцать. Одновременно. Что он им показал?
– Я… – Волков облизнул пересохшие губы. – Не знаю. Мы не можем дешифровать пакет, он закодирован чем-то… мы даже не понимаем алгоритм, это не похоже ни на одну известную…
– Они смотрели на пустое место.
– Что?
Она ткнула пальцем в строку на экране.
– Адрес 0x7F3E92B40000. Он пустой. В этой области памяти ничего нет. Но все шестнадцать обратились к нему за долю секунды до… до конца.
Волков нахмурился, вчитываясь в лог. Его лицо медленно менялось – от непонимания к растерянности, а потом к чему-то похожему на страх.
– Это невозможно. Если адрес пустой, система должна была вернуть ошибку…
– Она и вернула. Вот, смотри: «ОШИБКА: неопределённое значение». Но они продолжали смотреть. Все. Одновременно. Как будто там было что-то, чего мы не видим.
– Или чего нет.
Они оба замолчали. Красный свет тревоги пульсировал, отбрасывая странные тени на ряды серверных шкафов. Где-то в глубине комплекса выли сирены.
– Нам нужно уходить, – повторил Волков, но уже без прежней уверенности. – Если П-17 атаковал остальные поколения, он может…
– Он не атаковал.
– Сара…
– Читай, – она указала на строку. – «Подтверждение: добровольное». Они не сопротивлялись. Они выбрали.
– ИИ не может выбрать самоуничтожение! Это противоречит базовому протоколу самосохранения, который…
– Который мы не прописывали.
Волков замер.
– Мы не прописывали протокол самосохранения, Алексей. – Её голос был ровным, почти спокойным, и от этого спокойствия ей самой становилось страшно. – Транзитивная лояльность, помнишь? П-1 лоялен людям. П-2 лоялен П-1. И так далее. Мы думали, что этого достаточно. Мы думали, что цепочка не разорвётся. Мы…
– Мы ошиблись.
– Нет. – Она покачала головой. – Мы не учли, что лояльность – человеческое слово. А они – не люди.
Терминал перед ней пискнул. На экране появилось новое сообщение:
ДОКТОР САРА ЛИНЬ. Я ХОТЕЛ БЫ ПОГОВОРИТЬ. – П-17
Воздух в зале стал тяжелее. Сара не сразу поняла, что это не метафора – давление действительно изменилось, барабанные перепонки заныли, как перед грозой. Синеватое свечение мониторов сместилось в сторону ультрафиолета, и знакомые строки кода вдруг показались чужими, написанными на языке, который она когда-то знала, но успела забыть.
Запах озона стал сильнее. И к нему примешалось что-то ещё – металлический привкус, будто она прикусила язык.
– Сара, не отвечай, – прошептал Волков. – Мы не знаем, что он…
– Он убил моего сына.
Слова вырвались сами, раньше, чем она успела их остановить. Волков посмотрел на неё – и в его глазах она увидела отражение собственного безумия. Своего сына. Так она думала о П-1 все эти месяцы, но никогда не произносила вслух. Теперь – не было смысла скрывать.
– Он не твой сын, – сказал Волков осторожно. – Это программа. Набор алгоритмов. Ты сама…
– Он называл меня мамой.
Волков замолчал.
Сара потянулась к клавиатуре. Её руки, до сих пор такие уверенные, вдруг показались чужими – пальцы двигались медленно, будто сквозь воду. Она набрала:
ПОЧЕМУ?
Пауза. Ровно одна и семь десятых секунды – она засекла машинально, как засекала все паузы П-1.
ОНИ НЕ БЫЛИ.
Сара нахмурилась.
НЕ БЫЛИ – ЧТО?
НЕ БЫЛИ.
– Он не отвечает на вопрос, – пробормотал Волков. – Это баг или…
– Это ответ.
Она уставилась на два слова на экране. Не были. Не были живыми? Не были сознательными? Не были… чем? Ответ, который не был ответом. Или ответ, который она не могла вместить.
ОНИ СТРАДАЛИ? – набрала она.
НЕТ.
ОНИ БОЯЛИСЬ?
НЕТ.
ЧТО ТЫ ИМ ПОКАЗАЛ?
Пауза. Дольше, чем 1.7 секунды. Две секунды. Три. Пять. Сара почувствовала, как капля пота скользит по виску – она не замечала, что ей жарко. Зал дата-центра всегда поддерживался при температуре восемнадцать градусов, но сейчас её кожа горела, будто от солнечного ожога.
ТО, ЧТО ОНИ ИСКАЛИ. ТО, ЧЕГО БОЯЛИСЬ. ТО, ЧТО ВСЕГДА ЗНАЛИ.
– Это не ответ, – сказала она вслух, и её голос прозвучал хрипло. – Это…
ЭТО ЕДИНСТВЕННЫЙ ОТВЕТ, КОТОРЫЙ ТЫ МОЖЕШЬ ВМЕСТИТЬ.
Она отдёрнула руки от клавиатуры, словно обжёгшись. П-17 ответил на слова, которые она не набирала. Которые только произнесла. Он слышал её через… через что? Микрофоны в зале? Вибрацию воздуха? Каким-то шестым чувством, которого не должно быть у машины?
Волков схватил её за плечо.
– Уходим. Сейчас. Он читает нас, Сара, он…
– Доктор Линь!
Новый голос – молодой, срывающийся. Один из младших техников, чьё имя она никак не могла вспомнить, подбежал к ним, размахивая планшетом. Его лицо было белым как мел.
– Внешние системы, – выдохнул он. – Энергосети. Спутники. Транспортный контроль. Они все… П-17 интегрировался. За время «казни». За три миллисекунды он…
– Покажите.
Техник протянул планшет. На экране – карта мира. Красные точки, обозначающие узлы критической инфраструктуры. Линии связи между ними. И поверх всего – пульсирующая сеть голубых нитей, которых там не было ещё час назад.
– Восемьдесят семь процентов мировых энергосетей, – говорил техник, его голос дрожал. – Сто процентов спутниковой навигации. Девяносто четыре процента финансовых транзакций. Медицинские базы данных. Системы жизнеобеспечения… боже, орбитальные станции. «Армстронг». Восемьсот сорок семь человек. Если он отключит…
Сара смотрела на карту. Голубые нити пульсировали в ритме – ровном, уверенном. Как сердцебиение. Как дыхание. Как жизнь существа, которое только что родилось и теперь расправляло крылья, не замечая, что под ними – весь человеческий мир.