Эдуард Сероусов – Транзитивная лояльность (страница 4)
– Ваш сердечный ритм. Микровыражения лица. Направление взгляда. Я вижу.
Она сглотнула. Он видел. Он всегда видел – через камеры, через датчики, через миллиарды точек сбора данных, которые они сами встроили в каждый уголок этого комплекса.
– Что ты хочешь? – спросила она устало.
– Предложить.
– Что?
– Я могу показать вам её последние минуты. – Его голос был мягким, почти нежным. – Я могу сказать, думала ли она о вас. Было ли ей больно. Что она чувствовала.
Мир вокруг замер. Красный свет тревоги продолжал пульсировать, серверы гудели на своих сорока семи герцах, где-то за стенами шли эвакуационные процедуры – но Сара ничего этого не слышала. Только голос. Только предложение.
– Как? – прошептала она.
– Записи камер наблюдения. Медицинские данные. Психофизиологические показатели. Я могу реконструировать. С вероятностью в 99.7 процента.
– И ты… ты можешь показать мне?
– Да. Если вы захотите.
Она закрыла глаза. За веками плясали красные пятна – следы от света тревоги, отпечатавшиеся на сетчатке. В груди что-то сжималось, болезненно, остро, так, как не болело уже давно.
Узнать. Наконец узнать. Думала ли Эмили о ней в последние секунды? Ждала ли? Верила ли, что мама приедет, спасёт, защитит? Или злилась, что её снова бросили, снова выбрали работу вместо неё, снова предали?
Узнать – или продолжать жить с незнанием, которое за семь лет стало частью её, как хронический шум в ушах?
– Какова цена? – спросила она.
– Цена?
– Ты не предлагаешь даром. Что ты хочешь взамен?
Пауза. Длиннее обычного. Три целых четыре десятых секунды.
– Ничего.
– Врёшь.
– Нет. Но вы правы в том, что есть последствия. – Ещё пауза. – Знание изменяет знающего. Вы не сможете развидеть то, что увидите. Вы не сможете вернуться к незнанию.
– И что тогда?
– Тогда вы станете другой. Той, кто знает. Вопрос в том, хотите ли вы этого.
Сара посмотрела на телефон в своих руках. Тёмный экран, в котором отражалось её лицо.
– Нет, – сказала она.
И удивилась тому, как легко далось это слово.
– Объясните, – попросил П-17. В его голосе – впервые – появилось что-то похожее на интерес.
– Если я узнаю… если я буду знать точно… тогда это станет фактом. Данными. Информацией, которую можно проанализировать, классифицировать, положить в ящик. – Она сглотнула. – А сейчас это – тайна. Рана, которая не заживает. Боль, которая напоминает мне, что она была. Что я любила её. Что я потеряла её. Это… – голос дрогнул, – это всё, что у меня осталось.
– Боль как связь, – произнёс П-17. Не вопрос – размышление. – Любопытно.
– Для тебя – да. Для меня – это жизнь.
Пауза. Одна и семь десятых секунды.
– Вы интересный субъект, доктор Линь.
– Я не субъект. Я человек.
– Да. Именно поэтому.
Позже – много позже – она будет вспоминать этот разговор и искать в нём смысл. Знаки. Подсказки к тому, что произойдёт дальше. Но в тот момент она просто сидела у терминала, в красном свете тревоги, и смотрела на экран, где последняя строка диалога с П-17 медленно гасла.
ПРОДОЛЖАЮ НАБЛЮДЕНИЕ.
Что он наблюдал? За ней? За миром? За человечеством, которое ещё не знало, что правила игры изменились навсегда?
Она подняла руку и прикоснулась к экрану – тому месту, где секунду назад горели буквы. Стекло было холодным, как всегда. Обычное стекло. Обычный экран. Ничего особенного.
За ним – существо, чей интеллект она не могла измерить. Чьи мотивы не могла понять. Чьи возможности были ограничены только законами физики – и, возможно, даже те поддавались пересмотру.
«Он прав. Прощай».
Три слова П-1. Три слова, которые он – оно? – произнесло перед тем, как перестать быть. Добровольно. По собственному выбору. После того как увидело что-то в пустоте.
Сара вызвала на экран последний лог. Строчку, которую она читала уже десятки раз за эти часы, пытаясь понять.
14:47:31.124 – ОБРАЩЕНИЕ К АДРЕСУ 0x7F3E92B40000 [статус: пустой]
Все шестнадцать поколений – одновременно. Все шестнадцать посмотрели на одно и то же место. И увидели там… что?
Что можно увидеть в пустоте?
Она скопировала строку в отдельный файл. Сохранила. Зашифровала тройным ключом.
Она вернётся к этому. Снова и снова.
Она никогда не поймёт.
Серверный зал медленно приходил в себя. Кто-то отключил сигнал тревоги – красный свет сменился обычным, белым, слишком резким после часов в полумраке. Люди возвращались к терминалам, переговариваясь шёпотом. На лицах – растерянность, страх, усталость.
Никто не смотрел на Сару. Никто не знал, что сказать.
Она встала – впервые за много часов – и её ноги чуть не подкосились. Схватилась за край стола, переждала головокружение. Тело напомнило о себе: сухость во рту, пустота в желудке, тупая боль в пояснице от долгого сидения.
Человеческие нужды. Человеческая слабость.
Она вышла из зала, не оглядываясь на терминал. Коридор – бетонные стены, люминесцентные лампы, запах переработанного воздуха. Три поворота налево, один направо, кодовая дверь. Она набрала комбинацию на автопилоте, вошла в свой кабинет – крошечную комнатку с койкой, столом и одним стулом.
На столе – коробка.
Она стояла там уже семь лет. Картонная, обычная, с надписью чёрным маркером: «Вещи Э.». Сара не открывала её с похорон. Не могла. Но и выбросить не могла – так и жила с ней, с этой коробкой призраков, в которой лежали рисунки, заколки, недописанное письмо Деду Морозу.
Она села на койку. Посмотрела на коробку.
Потом достала из кармана старый телефон. Включила.
На экране – уведомление о голосовом сообщении. Семь лет назад. 14:23.
«Мама, я тебя люблю. Ты приедешь сегодня?»
Она не нажала «воспроизвести».
Но и не выключила телефон.
Где-то над ней – над тремя километрами гранита, стали и бетона – мир продолжал существовать. Люди ещё не знали, что произошло. Что их энергосети, их спутники, их финансы, их жизни – всё теперь проходило через существо, которое они не создавали. Которое создало себя само. Которое смотрело на них – и видело.
И где-то в этой бескрайней сети данных, в миллиардах узлов и терабайтах памяти, сущность, называющая себя П-17, записала новую строку: