Эдуард Сероусов – Топологическая коррекция (страница 9)
Пропуск пришёл электронно через двадцать минут – на неё и на Вебера, с пометкой «научный консультант», с ограничением второго периметра. Не третий, не зона непосредственного контакта, но достаточно близко.
– Идём, – сказала она.
Рейнхардт прилетел вечером. К тому времени они уже провели у периметра несколько часов – ждали, смотрели, разговаривали с теми, с кем можно было разговаривать. Немного, но достаточно: несколько учёных из кризисной группы при кантональном правительстве, которые, судя по лицам, сами только что узнали, чем занимаются, и один сотрудник ЦЕРН, которого Ая не знала лично, но знал Вебер – они пересекались на конференции по квантовой оптике. ЦЕРН прислал своих людей ещё утром, когда стало ясно, что «газовая авария» не объясняет наблюдаемого.
Данные от кризисной группы были скудными и противоречивыми: датчики газа внутри зоны не фиксировали ничего опасного, радиационный фон – в норме, сейсмографы не зафиксировали толчков. Первые звонки в службу экстренного реагирования поступили около двух часов ночи – жители сообщали о странном свечении и «мягком гудении», которое они ощущали скорее физически, чем слышали. Нарушений здоровья у эвакуированных, успевших выйти, не выявлено – кроме нескольких случаев «дезориентации», задокументированных медиками как возможный стрессовый эффект.
Слово «эвакуированных, успевших выйти» было тем, на котором Ая застряла. Значит, были и те, кто не успел.
Когда она уточнила, собеседник из кризисной группы – молодой, очень бледный, явно не выспавшийся, – ответил: «Это ещё выясняется». Что означало: они знают, что не успели. Они не знают, что с ними.
Рейнхардт нашёл их у второго периметра, где стояли несколько мобильных лабораторий и временные ограждения из металлических стоек. Он выглядел так же, как всегда – аккуратная куртка, очки в тонкой оправе, – только уставшим немного больше обычного. Судя по всему, в аэропорту он уже успел что-то почитать: первый его вопрос был не «что здесь происходит», а «к кому тут можно обратиться за полными данными».
Ая указала на человека из ЦЕРН. Рейнхардт ушёл разговаривать.
Пока он разговаривал, им принесли ноутбук с видеозаписью – не с телефонов, снятых наспех прохожими, а нормальное, профессионального качества видео с квадрокоптера, снятое кризисной группой ранним утром. Ая и Вебер смотрели его на крыле одного из фургонов, перемотав с самого начала.
Квадрокоптер шёл над кварталом на высоте примерно ста метров. Под ним было то, что раньше было жилым кварталом Рю-де-Каруж: несколько многоквартирных домов, небольшой сквер, несколько торговых точек на первых этажах, перекрёстки, тротуары. Всё это было на месте. Ничто из этого не было разрушено.
Только больше не было ни одной прямой линии.
Это звучало как преувеличение, пока не смотришь на видео. Потом понимаешь, что это точное описание. Стены домов плавно переходили в тротуары. Тротуары плавно переходили в дорогу. Дорога плавно переходила в стены с другой стороны. Углы фасадов скруглились – не как при механической деформации, не как при взрыве или пожаре, которые оставляют след разрушения и края слома, а как будто всё это было изготовлено заново из другого материала, из чего-то, чему неизвестно понятие «угол». Текстуры сохранились – был виден кирпич, была видна штукатурка, была видна брусчатка, – но поверхности, которые должны были встречаться под прямым углом, встречались теперь по касательной.
Сквер посередине квартала выглядел немного иначе: деревья стояли, но их стволы у основания плавно, почти незаметно переходили в поверхность, к которой они должны были просто примыкать. Граница между деревом и землёй исчезла.
Ая смотрела на это и думала: топологический род. Поверхность, которую она видела, имела другой топологический род, чем поверхность, которая должна была быть. Не нулевой. Что-то большее.
Нет, наоборот. Нулевой. Сфера имеет нулевой топологический род – нет дырок, нет ручек, нет особых точек. Что она видела, было ближе к нулевому роду, чем всё то, что её окружало в обычной жизни. Нет острых углов – нет топологических особенностей.
Это было сглаживание.
Квадрокоптер приблизился, и в кадре появились люди. Несколько фигур, лежавших или полулежавших в том, что раньше было улицей. Они не двигались. Это было то, о чём «ещё выясняется».
Ая остановила видео.
Перемотала назад. Просмотрела этот фрагмент ещё раз, медленнее. Потом ещё раз.
Люди на улице выглядели живыми – не как тела, а как живые. Один из них явно дышал. Но они не двигались в ответ на шум дрона. Они лежали в поверхности – не на поверхности, а частично в ней, как если бы граница между человеческим телом и тем, что было улицей, тоже стала другой.
Она нажала пробел. Видео замерло.
Рядом хрустнул гравий – Рейнхардт вернулся от человека из ЦЕРН, остановился за её левым плечом. Он смотрел на замёрзший кадр на экране. Несколько секунд стояла тишина.
Оператор из кризисной группы – молодой парень, который принёс им ноутбук и всё это время стоял немного в стороне, давая смотреть, – переступил с ноги на ногу. Он явно ждал реакции людей, которые должны были понять то, чего не понимал он.
– Это потрясающе, – тихо сказал Вебер. Не восхищённо – нейтрально, как говорят о данных, которые не укладываются ни в какую категорию и при этом безупречно воспроизводимы. Это было слово человека, который исчерпал обычный словарь.
Ая закрыла ноутбук. Повернулась.
Рейнхардт всё ещё смотрел на закрытый экран. Он моргнул. Пожевал нижнюю губу – жест, которого она за несколько дней в Гархинге научилась распознавать как признак сильного внутреннего противоречия между тем, что он наблюдает, и тем, что считает возможным.
Потом он поднял взгляд – не на неё, не на Вебера, а куда-то за периметр, туда, где над оцеплением виднелась плавная линия горизонта, которой быть не должно.
– Инструментальная ошибка, – сказал он.
Никто не засмеялся.
Оператор смотрел на них с растерянностью человека, который ожидал другого ответа от людей с пропусками «научный консультант». Где-то за вторым периметром гудел генератор. Пахло холодным осенним воздухом и чем-то ещё – слабым, едва различимым, похожим на озон после грозы, только без грозы. Ая заметила этот запах ещё несколько часов назад и не знала, что с ним делать: он не был в протоколах кризисной группы, они не фиксировали никаких запахов.
Может, они просто не искали.
Она занесла это в блокнот.
Глава 5. Рю-де-Каруж
Защитный костюм был рассчитан на химические и биологические угрозы. Никто точно не знал, рассчитан ли он на ту угрозу, которая существовала здесь, – и именно поэтому его надели. За неимением лучшего. За неимением протокола, написанного для ситуации, у которой пока не было названия.
Вебер натянул перчатки и зафиксировал манжеты клейкой лентой, как инструктировал человек из кризисной группы – молодой, с кругами под глазами, явно работавший уже сутки без остановки. Голос у него был ровным и быстрым: ровность профессиональная, приобретённая, а быстрота – от усталости. Он объяснял без лишних слов: вход через шлюзовой пункт, не отходить от группы дальше чем на пять метров, при ощущении головокружения или дезориентации – сигнал рукой и немедленный выход, дозиметр на левом предплечье, приборы – в правой руке. Вопросы?
Рейнхардт спросил о допустимом времени пребывания внутри. Ответ: «Мы не знаем. Пока ограничиваем тридцатью минутами из соображений осторожности».
Ая спросила о людях внутри – тех, которых было видно на видео с квадрокоптера. Ответ: «Мы пока не входили в прямой контакт. Дистанционные данные показывают, что жизненные функции присутствуют. Это всё, что мы знаем на данный момент».
Вебер не задал вопросов. У него был список приборов, которые нужно было проверить до входа: спектрометр, портативный интерферометр – старый, институтский, тот самый, которым они работали с Аей всю прошлую неделю в Гархинге, – дозиметр, датчик электромагнитного поля. Всё работало. Он проверил дважды.
Их было пятеро: Вебер, Ая, Рейнхардт, двое из кризисной группы – один в роли сопровождающего, второй со специализированным оборудованием для дистанционного биомониторинга. Шлюзовой пункт был устроен просто – два брезентовых заслона с промежутком, которые нужно было пройти последовательно. Никакой дезактивации на входе, только на выходе. Вебер отметил это автоматически: значит, угрозу считали однонаправленной – изнутри наружу, не снаружи вовнутрь. Или просто не успели придумать протокол деактивации для входа.
Второй заслон отошёл в сторону.
Запах был первым.
Не неприятный – Вебер ожидал чего-то резкого, химического, того рода запаха, который сразу объясняет защитный костюм. Вместо этого был запах влажной земли после дождя, смешанный с чем-то более тонким: что-то лёгкое, электрическое, как воздух в машинном зале или после грозы, только холоднее. Или, точнее – не холоднее, а спокойнее. Гроза оставляет запах возбуждённого воздуха. Этот запах был спокойным.
Он сделал несколько шагов.
Поверхность под ногами держала. Это была первая вещь, которую он проверил – не сознательно, просто нога ожидала одного и получала другое и посылала сигнал мозгу. Тротуарная плитка. Он видел её – серая, стандартная женевская брусчатка. Но под подошвой она ощущалась иначе: не мягкой, не нестабильной, а – он потратил несколько секунд, подбирая слово, – более плотной, чем должна быть. Как будто под привычным тактильным ощущением твёрдой поверхности было ещё одно твёрдое ощущение, глубже. Он переступил с ноги на ногу. Это не исчезло.