Эдуард Сероусов – Топологическая коррекция (страница 10)

Рядом Ая сделала то же самое – переступила. Она посмотрела вниз.

– Чувствуешь? – тихо спросил Вебер.

– Да. – Она не уточнила. Они оба понимали.

Рейнхардт прошёл вперёд ровным шагом, не замедляясь, смотрел на показания прибора в руке.

Улица – то, что было улицей, – уходила вперёд метров на шестьдесят до следующего пересечения. Слева стояло здание, которое Вебер видел на видео с квадрокоптера. Жилой дом, пятиэтажный, кирпичный. Он стоял. Кирпич был кирпичом – тёмно-красным, с характерной шероховатостью. Окна были на месте. Балконы были на месте. Но линия, где стена переходила в тротуар, была не линией – она была кривой, очень плавной кривой с большим радиусом, которая начиналась примерно там, где должен был быть угол, и плавно огибала переход между вертикальным и горизонтальным.

Это было красиво. Вебер отметил это с некоторым внутренним удивлением: красиво. Архитектура, которую он никогда не видел, которая не могла существовать при нормальных законах физики, выглядела так, как мог бы выглядеть проект очень хорошего архитектора – если бы этот архитектор отказался от понятия «угол» и применял только касательные.

Потом он заметил второе: здания не были изолированы друг от друга.

В обычном городе дом стоит рядом с другим домом, и между ними есть граница – зазор, или шов, или по крайней мере линия смены материала. Здесь границы не было. Два соседних здания переходили одно в другое так же плавно, как стены переходили в тротуар. Весь квартал был одной поверхностью. Разными на вид частями одной поверхности – разный цвет, разная текстура, разный материал, – но без сингулярных точек, без мест, где что-то заканчивалось и что-то другое начиналось.

– Дозиметр в норме, – сказал Рейнхардт негромко.

– ЭМ-фон? – спросил Вебер.

– Незначительное превышение. В пределах нормального городского шума. – Рейнхардт сделал паузу. – Биомонитор.

Второй человек из кризисной группы – тот, который пришёл с биомонитором, – посмотрел на экран своего прибора. Потом посмотрел ещё раз.

– Информационная активность, – сказал он. – В том секторе.

Он указал рукой – вперёд, к следующему пересечению, там, где раньше был, судя по карте, небольшой сквер с деревьями.

– Насколько? – спросил Вебер.

– Я… – Человек остановился. – Это за пределами шкалы прибора. Мне нужно перекалибровать. Прибор не рассчитан на такой диапазон.

– Оценка?

– В несколько тысяч раз выше нормы для человеческого мозга в состоянии активности.

Тишина была недолгой. Потом Вебер пошёл вперёд.

Сквер был маленьким – метров двадцать в поперечнике. Несколько деревьев, скамейки, детская площадка с качелями и горкой. Всё это было на месте. Качели висели вертикально, не качаясь, металлические цепи тускло блестели. Горка была горкой – гладкая пластиковая поверхность, жёлтая с синим. Деревья стояли.

У деревьев у основания была та же особенность, которую Ая заметила ещё на видео: граница между стволом и землёй исчезла. Не плавный переход, как с домами и тротуарами, а именно исчезновение границы – дерево продолжалось вниз и земля продолжалась вверх, и между ними был не шов и не разрыв, а просто отсутствие того места, где одно заканчивается и другое начинается.

На скамейке у центрального дерева сидел человек.

Вебер остановился.

Человек был мужчиной лет сорока – может, чуть меньше, может, чуть больше. Он сидел прямо, голова слегка откинута, глаза открыты. Он смотрел вверх – не на дерево над ним, не на небо, а просто вверх, туда, куда смотрят люди, когда смотрят на что-то, чего там нет. Вебер видел таких людей – в Мюнхене, в переходах метро, иногда в парках. Это была поза человека, ушедшего куда-то внутрь.

Но не только он.

Скамейка под ним – деревянные рейки, покрашенные зелёной краской, вытертой на сиденье, – переходила в поверхность, к которой была прикреплена, без видимых болтов или точек крепления. Более того: человек на скамейке тоже переходил в неё. Нижняя часть его пальто – тёмно-синее, немного потёртое на рукавах, обычное городское пальто – сливалась со скамейкой в том месте, где должна была просто лежать на ней. Не приклеена. Не примёрзла. Перешла. Граница ткани и дерева исчезла там же, где исчезла граница дерева и земли.

Человек дышал. Грудь поднималась и опускалась – медленно, ровно, как дышат в глубоком сне или в медитации. Его лицо было спокойным до такой степени, которая у живого бодрствующего человека обычно бывает только на хорошей фотографии: все мышцы расслаблены, нет той лёгкой напряжённости, которую мы обычно не замечаем, пока не видим её отсутствия.

Второй человек из кризисной группы навёл биомонитор. Прибор что-то показал. Человек долго смотрел на экран.

– Он жив, – сказал он наконец. – Неврологическая активность… – Он остановился. – Это не шкала для неврологической активности. Это шкала для нейронных сигналов. Я не понимаю, что я вижу.

– Высокая? – спросил Рейнхардт.

– Очень высокая. Исключительно высокая. Как если бы – я не знаю, как описать это точно – как если бы все нейроны работали одновременно. Все.

Вебер сделал несколько шагов вперёд. Ближе. Остановился в трёх метрах от скамейки.

Мужчина не отреагировал. Глаза оставались открытыми – серые, светлые – и смотрели вверх. Радужки не двигались. Веки не двигались. Лицо было обращено чуть в сторону, и Вебер видел его в три четверти: немного седоватые виски, несколько морщин у глаза, лёгкая щетина. Кто-то обычный. Кто-то, кто жил в этом квартале и не успел уйти или не захотел.

Или – третья возможность, которую Вебер не стал формулировать вслух, – не понял, что происходит, пока не стало слишком поздно понимать.

– Мориц.

Это была Ая. Он обернулся.

Она стояла у ближайшей стены дома – у той плавной кривой, которая раньше была углом. Правая рука была без перчатки. Перчатка была в левой руке.

Вебер посмотрел на её правую руку. На стену. На её руку. На то, как кончики пальцев касались поверхности – легко, как трогают горячее, проверяя, но не убирая руку.

– Надень перчатку, – сказал он.

– Подожди.

– Ая. Перчатку.

– Одну секунду. – Она не убирала руку. Смотрела на стену, не на него. – Это не стена.

– Знаю. Перчатку.

– Нет, послушай. – Пальцы её двигались очень медленно – не поглаживание, а измерение, как слепой читает буквы. – Это не стена, которая изменилась. Это пространство, которое изменилось в этой точке. Я чувствую – слушай, это звучит неточно, но другого слова нет – я чувствую, что поверхность продолжается. Не в стороны, а внутрь. Как будто глубина другая.

– Ая.

– Каждый атом знает, где он, – сказала она. Тихо, не ему – себе. Потом повернулась, встретила его взгляд и медленно натянула перчатку. Медленно – это было что-то среднее между послушанием и нежеланием.

Вебер смотрел на её лицо. Оно было сосредоточенным – не испуганным, не восхищённым, а тем видом сосредоточенности, который бывает у людей, получивших данные, которые не помещаются ни в одну готовую категорию и требуют построения новой.

– Ты почувствовала что-то физически? – спросил он.

– Не в смысле боли или температуры. – Она смотрела на перчатку, как будто проверяя, что она на месте. – В смысле – информационно. Это плохое слово для того, что я имею в виду. Это как – ты знаешь, как иногда в темноте понимаешь, что в комнате кто-то есть, не потому что слышишь или видишь, а просто понимаешь?

– Это называется сенсорная интерполяция. Мозг достраивает картину по косвенным признакам.

– Возможно. Или это что-то другое. – Она опустила руку. – Мне нужно это записать.

– После выхода.

– Я знаю, Мориц. Это я понимаю.

Рейнхардт подошёл к ним. Посмотрел на стену. Посмотрел на мужчину на скамейке. Поднял свой прибор и снял несколько измерений – методично, в разных точках, не спеша.

– Температура поверхности, – сказал он. – Плюс двенадцать. Стена дома на улице в ноябре должна быть около плюс трёх – четырёх. Разница девять градусов.

– Источник тепла? – спросил Вебер.

– Нет видимого. ЭМ-фон здесь чуть выше, чем на входе, но всё ещё в пределах нормального диапазона. – Рейнхардт опустил прибор. – Информационная активность – термин некорректный для физического измерения.

– Биомонитор фиксирует нейронную активность в поверхности? – спросила Ая.

– Нейронные сигналы в неживых материалах не бывают, – сказал Рейнхардт.

– Бывают – если это живое вещество.

Рейнхардт посмотрел на стену. Потом на человека на скамейке. Потом снова на стену.

Он ничего не сказал.

Тридцать минут истекли быстро – слишком быстро для того объёма данных, который Вебер хотел собрать. Он методически обошёл доступную часть сквера, снимая показания в двадцати двух точках, фиксируя каждое в блокноте с хронометражом. Интерферометр давал странные значения: фазовый сдвиг был здесь значительно выше, чем в лаборатории Гархинга. Значительно – это было мягко сказано. Порядок другой. Как будто то, что они наблюдали в лаборатории, было слабым отзвуком, эхом того, что существовало здесь. Следствие перепутали с источником – или по крайней мере думали, что работают с источником, тогда как работали с его проекцией.

Он думал об этом, обходя сквер и записывая числа, и думал об этом иначе, чем думал бы неделю назад. Неделю назад у него была аномалия в лаборатории. Теперь у него была Зона в центре Женевы, и аномалия в лаборатории была её предвестником, и масштаб того, с чем они имели дело, стал другим.