Эдуард Сероусов – Топологическая коррекция (страница 8)
Он не ответил сразу. Когда ответил – голос был ровным, как всегда, но чуть медленнее обычного. На такую скорость он переходил, когда давал себе время подумать, прежде чем говорить.
– Одевайся, – сказал он. – Поговорим в самолёте.
Цюрихский аэропорт в воскресенье в начале ноября работал с привычной функциональной сдержанностью: очереди у стоек регистрации, запах кофе и авиационного топлива, монотонный английский в объявлениях. Ая нашла Вебера у кофейной стойки – он стоял с дорожной сумкой через плечо, смотрел в телефон, и по тому, как он держал его, было видно: читает новости, а не переписывается.
Рейнхардт не приехал. Вебер объяснил за полтора предложения: «Не смог взять билет на этот рейс. Будет вечером».
Они сели. Самолёт выруливал на полосу. Ая читала всё, что успело появиться в открытом доступе за последние три часа, – соцсети, несколько первых журналистских заметок, один довольно детальный пост кого-то, кто представился «инженером-строителем с двадцатилетним стажем» и написал, что смотрит на видео и не понимает, каким физическим процессом можно объяснить наблюдаемое. Под постом уже было две тысячи комментариев, большинство либо предлагали конспирологические версии, либо спорили с самим инженером.
Официальные источники по-прежнему говорили о газе. Это было не просто неточно – это было решение о формулировке, принятое кем-то в правительстве Женевского кантона в пять часов утра, и Ая не завидовала тому человеку. Когда у тебя нет категории для того, что происходит, ты берёшь ближайшую доступную категорию. Это не ложь – это временная заглушка, пока не найдётся подходящее слово.
Проблема с заглушками в том, что они задерживают работу.
– Ты думаешь, это связано, – сказал Вебер. Не вопрос – констатация.
– Думаю, что если это не связано, то это два несвязанных невозможных явления в течение двух недель, – сказала Ая. – Бритва Оккама говорит, что связано.
– Бритва Оккама не работает, когда оба явления одинаково необъяснимы.
– Работает. Одно необъяснимое явление лучше, чем два.
Он не стал спорить. За иллюминатором шли облака – ровный серый слой, без просветов. Ая убрала телефон и закрыла глаза. Не спать – думать. Это была привычка ещё со времён аспирантуры: перед тем, как приехать на место и начать смотреть, нужно остановиться и сформулировать, что именно ты ожидаешь увидеть. Не потому что ожидания должны подтвердиться – чаще они не подтверждаются. Но формулировка ожидания защищает от того, чтобы увидеть только то, что заранее решил увидеть.
Чего она ожидала в Женеве?
Зданий с изменённой геометрией – это она уже видела на видео. Оцепления – это очевидно. Официального непонимания – тоже. Чего она ещё не знала: есть ли люди внутри. Что стало с теми, кто жил в этом квартале. Ни в одном из сообщений не было внятной информации о жертвах – только расплывчатое «жители эвакуированы», но из видео было ясно, что полное оцепление выставили не сразу, что между первыми наблюдениями и оцеплением прошло как минимум несколько часов. Что происходило в эти несколько часов?
И главный вопрос, который она не формулировала вслух, но который жил в боковом зрении с того момента, как она посмотрела на четвёртое видео: если это то же, что они видели на детекторе, – если интерференционные паттерны последних двух недель указывали на что-то, что готовилось произойти в физическом пространстве, – то что это говорит о природе источника?
Потенциал без поля. База не наше многообразие. Калибровочный сдвиг планетарного масштаба.
Она открыла глаза. Самолёт шёл сквозь облака. Вебер смотрел в иллюминатор.
– Мориц, – сказала она.
– Да.
– Если это то, на что похоже. – Она остановилась, подбирая слова – не потому что боялась их, а потому что хотела быть точной. – Если наши данные и это – одно явление. То масштаб у него совсем не тот, о котором мы думали.
– Знаю.
– Нет, подожди. Мы думали о точечном источнике. Или, в лучшем случае, о распределённом источнике в какой-то ограниченной области. – Она смотрела на спинку переднего кресла, думая. – Но если источник может производить топологическое изменение в физическом пространстве – в макроскопическом физическом пространстве, в зданиях и асфальте и бетоне, – то это не точечный источник. Это не то, что помещается в какую-то ограниченную область.
– Я понимаю, к чему ты идёшь.
– Тогда скажи.
Вебер наконец отвернулся от иллюминатора.
– Если потенциал глобален, – сказал он медленно, – и если то, что мы видели в установке, было слабым локальным проявлением глобального поля… – Он остановился. – Тогда Женева – не аномалия. Женева – первая видимая точка.
Ая кивнула.
За иллюминатором в облаках появился просвет.
Женева встретила их пробками. Не обычными воскресными пробками – пробками особого рода, которые возникают, когда часть города закрыта и всё движение перераспределилось в обход. Сотни машин, которые в нормальное воскресное утро ехали бы через Каруж, теперь двигались двумя параллельными маршрутами с удвоенной плотностью. Радио в такси сообщало то же, что сообщало с утра: газовая авария, работают аварийные службы, просьба избегать района.
Таксист говорил по-французски и явно хотел поговорить о происходящем. Ая отвечала коротко и через пять минут такси затихло. Вебер смотрел в окно. Город снаружи был нормальным – обычная женевская воскресная улица, кафе ещё закрытые, велосипедисты в шлемах, кто-то выгуливал большую белую собаку. Нормальность, которая существовала в нескольких кварталах от того, что Ая видела на видео.
На подъезде к оцеплению такси остановили. Двойной барьер: сначала полиция кантона, потом – уже видно было – военные. Не просто полицейские в форме, а люди в защитных костюмах другого рода: белые комбинезоны с капюшонами, маски. Как при радиационных или химических инцидентах – стандартный протокол первого реагирования, когда природа угрозы неизвестна и надо защититься от всего.
– Здесь выходим, – сказала Ая.
Они вышли. Вебер расплатился. Ая смотрела на периметр.
Первое оцепление было метрах в трёхстах. Заграждения, маркированные оранжевыми конусами, лента, несколько машин – полиция, машина с логотипом кантонального департамента гражданской защиты, ещё одна машина без опознавательных знаков, из той породы, которые бывают или у медицинских служб, или у тех, кто не хочет быть опознан. За первым периметром, дальше, был виден второй – там было больше людей в белых комбинезонах, что-то похожее на мобильную лабораторию, несколько фургонов.
А ещё дальше – там, куда смотрели все камеры сегодня утром, – что-то, что раньше было кварталом жилых домов.
Это было трудно рассмотреть с расстояния. Здания стояли. Они были там. Но линия горизонта над ними была немного другой – не острой, не ломаной, как должна быть линия крыш и фасадов, а чуть более плавной. Это был тот тип различия, который замечаешь не сразу и не умеешь объяснить, если кто-то рядом спрашивает «что именно не так». Что-то с силуэтом. Что-то с тем, как свет ложится на поверхности.
– Нам нужно туда, – сказал Вебер.
– Знаю. – Ая уже смотрела в телефон. – Мне нужна минута.
Она нашла контакт и набрала сообщение. Николя Перрен, физик-теоретик из ЦЕРН, с которым она познакомилась на конференции в Лионе три года назад. Поддерживали редкий, но реальный контакт – статьи, иногда вопросы по топологии калибровочных теорий. Перрен был именно тем человеком, которого в критической ситуации имело смысл знать: он знал всех в женевском научном сообществе, и, что более важно, он умел решать бюрократические проблемы быстро.
Она написала коротко:
Ответ пришёл через четыре минуты:
Вебер стоял рядом. Смотрел на периметр.
– Долго? – спросил он.
– Не знаю. Пойдём пока к брифингу.
Брифинг проходил у информационной точки первого периметра – несколько журналистов, несколько человек с бейджами каких-то организаций, пресс-офицер в форме кантональной полиции. Пресс-офицер говорила по-французски, чётко и быстро, и говорила не более того, что уже было в официальном пресс-релизе: аварийные работы, газ, жители эвакуированы, ситуация под контролем, информация будет обновляться.
Кто-то из журналистов спросил про жертв. Пресс-офицер сказала: «Работа по установлению местонахождения всех жителей продолжается». Это не был ответ на вопрос, и все это поняли, но никто не получил другого ответа.
Кто-то другой спросил про природу повреждений – строительную, структурную, геологическую. Пресс-офицер сказала: «Работают специалисты».
Ая слушала и думала, что «работают специалисты» означает: специалисты тоже не знают. Или специалисты знают что-то, что пока не готовы говорить вслух.
– Она сама не понимает, что говорит, – тихо сказал Вебер рядом.
– Нет, понимает, – сказала Ая, не повышая голоса. – Она говорит именно то, что ей разрешено говорить. Это другое.
– От кого разрешено?
– От кого-то, кто знает больше неё и тоже не понимает.
Вебер ничего не ответил. Телефон Аи завибрировал: Перрен прислал имя и контактный номер – человек из кризисной группы, которому можно позвонить и сослаться на Перрена. Она позвонила немедленно. Разговор занял семь минут и включал объяснение её специализации, название института, три попытки объяснить, почему тополог из EPFL должна быть допущена к периметру, и, наконец, слово «ЦЕРН», после которого тон собеседника изменился.