Эдуард Сероусов – Тишина Праотцов (страница 4)

Она поставила точку и посмотрела на запись. Потом добавила: Строго говоря, это всё ещё гипотеза. Но если она верна – последствия будут значительными.

Слово «значительными» её не устраивало. Она зачеркнула его и написала: катастрофическими.

В 03:40 в дверь постучали.

Тамара оглянулась. В дверях стоял Фош – форменная куртка наспех застёгнута, один погон, как всегда, съехал. Он выглядел так, как люди выглядят, когда их разбудили раньше, чем они рассчитывали заснуть.

– Доктор Вей. – Он немного запнулся на фамилии, как запинался всегда. – Извините за время. Капитан просил доложить сразу, как появится что-то… – Он помолчал. – Что-то, что нужно докладывать.

– Что именно?

Фош провёл рукой по волосам. Жест неловкий – не усталость, а что-то другое.

– У Крессо – это боец из охраны – у него с полуночи болит голова. Он говорит, со вчерашнего вечера. Я подумал – может, давление, перегрузка от торможения. Но потом Оро сказала, что у неё тоже. И у механика Лис. И у… – Он снова запнулся. – У меня тоже.

Тамара встала.

– Покажи.

Фош показал – в буквальном смысле: надавил пальцами на виски, потом на затылок. Стандартная локализация тензионной головной боли. Тамара смотрела на него.

– Это началось после активации сигнала?

– Я не знаю точно. Может, раньше. Может, совпадение.

– Сколько человек ты насчитал?

– Восемь. Но это только те, кого я спрашивал. Я не спрашивал всех.

– Разбуди медика.

– Уже разбудил, – сказал Фош. – Он просил вас зайти.

Медицинский отсек «Кассини» располагался на третьей палубе, рядом с инженерным. Старший медик Хел Прат – невысокий, с той привычной врачебной сосредоточенностью во взгляде, которая не пропадает даже со сна – ждал у сканирующего кресла с планшетом в руках.

– Восемнадцать человек, – сказал он, не здороваясь: Тамара пришла без вступительных слов, и он понял, что она предпочитает то же самое. – Я проверил тех, кого Фош успел опросить, и ещё десятерых из утренней вахты. Восемнадцать из двадцати восьми жалуются на головную боль разной интенсивности. Остальные десять – пока нет.

– Пока, – повторила Тамара.

– Я оговорился намеренно. – Прат повернул планшет. – Вот что интереснее.

На планшете был ЭЭГ. Тамара смотрела на него – десять секунд, пятнадцать. Гамма-диапазон был выделен жёлтым. Активность – аномально высокая. Слишком высокая, слишком равномерная, слишком…

– Когерентная, – сказала она.

– Именно. – Прат кивнул. – Гамма-осцилляции в норме – это шум. Индивидуальный, хаотичный, разный у каждого. У этих восемнадцати – когерентные. Как будто что-то синхронизирует их мозговую активность. Я взял пробы у троих из тех, кто не жалуется на боль, – у двоих та же картина, только слабее. – Он помолчал. – Что это?

– Это сигнал Маяка, – сказала Тамара. – Он воздействует на нейронные сети напрямую. Вероятно, через резонанс с гамма-ритмами. – Она вернула планшет. – Мне нужны данные по всему экипажу. Сегодня.

– Сейчас?

– Сейчас.

Прат посмотрел на часы. 04:15.

– Хорошо, – сказал он, и в голосе не было недовольства – только та же сосредоточенность. – Я начну с вахтенного состава.

– Включите меня, – сказала Тамара. – Я хочу знать свои данные.

Прат посмотрел на неё.

– Вы сидели рядом с оборудованием, принимающим сигнал, – сколько часов?

– Шесть. Семь. – Она подумала. – Примерно.

– Садитесь.

Её гамма-ритмы были высокими. Не самыми высокими из тех, что показал Прат, – Крессо, который сидел на вахте рядом с внешними антеннами, был хуже, – но достаточно высокими, чтобы Прат три раза перепроверил калибровку сканера, прежде чем занести данные в журнал.

Тамара посмотрела на свою кривую ЭЭГ и подумала, что она красивая. Это был не научный вывод – просто первое, что пришло в голову. Потом она подумала: вот, собственно, и подтверждение гипотезы.

Она вернулась в лабораторию.

Голограмма всё ещё вращалась. Тамара смотрела на неё – секунду, не больше – и заставила себя отвести взгляд. Села за терминал и открыла архивные данные по предыдущим маякам.

Семнадцать маяков. Семнадцать сигналов, расшифрованных командами до неё. Она искала не содержание – она искала структуру. Частотный анализ, спектральные характеристики, паттерн модуляции.

Сравнение заняло сорок минут.

Когда оно закончилось, Тамара откинулась на спинку кресла и несколько секунд смотрела в потолок.

Все семнадцать предыдущих маяков имели нейроактивный компонент в сигнале. Слабый – на один-два порядка меньше, чем у этого. Достаточно слабый, чтобы его принимали за фоновый шум. Достаточно слабый, чтобы никто – за двадцать лет систематической работы – не думал задавать правильные вопросы.

Она открыла журнал и написала: Нейроактивное воздействие – не уникальная особенность данного объекта. Это стандартная функция всех маяков Праотцов. Предыдущие экспедиции фиксировали её, не идентифицируя. Данный объект – аномально мощный источник, что сделало паттерн видимым. Возможный вывод: нейроактивность – не побочный эффект, а цель. Маяки не передают информацию. Маяки – вербуют.

Она зачеркнула «вербуют». Слово было слишком точным, чтобы его писать в рабочем журнале, не проверив ещё раз.

Но зачёркнутое оставила.

В 08:00 она поднялась на мостик.

Дрейк уже был там – в командирском кресле, с термосом, с лицом человека, который, судя по всему, тоже не спал. Фош – на навигационной консоли, немного бледнее обычного. Остальные вахтенные работали молча.

– Доктор Вей, – сказал Дрейк. – Прат прислал предварительный отчёт.

– Я знаю. Я с ним разговаривала два часа назад. – Тамара подошла к центральному проектору. – Мне нужно показать вам данные.

Дрейк кивнул. Она развернула голограмму – уменьшенную копию той, что была в лаборатории. Спираль повисла над центром мостика, медленно вращаясь, и несколько операторов посмотрели на неё дольше, чем следовало.

– Это структура сигнала Маяка, – сказала Тамара. – Визуализация частотного анализа. – Она указала на нити, пронизывающие спираль. – Эти паттерны – нейроактивные. Они структурно изоморфны гамма-ритмам биологических нейронных сетей. Сигнал не несёт закодированного сообщения. Он воздействует напрямую на мозг любого биологического существа, которое его принимает.

– Механизм, – сказал Дрейк.

– Предположительно: квантовый резонанс с микротрубочками нейронов. Строго говоря, это гипотеза. Но феноменология – реальна. У трети экипажа уже аномальные гамма-ритмы.

– Опасность.

– На данном этапе – субъективные. Головная боль, лёгкая дезориентация. У некоторых – тиннитус.

Дрейк повернулся к Фошу.

– У тебя есть тиннитус?

Фош немного помолчал.

– Да. С… – Он посмотрел в сторону голограммы – не намеренно, просто так получилось. – С ночи.

– Как он звучит?

Фош помолчал ещё немного – дольше, чем нужно для поиска слов.

– Не знаю. Как… – Он покачал головой. – Я не хочу, чтобы он прекращался, – сказал он наконец. Голос – тихий, немного удивлённый собственным признанием. – Это странно. Я понимаю, что это странно.

Тамара записала. Дрейк смотрел на Фоша секунду, потом снова на неё.

– Что происходит с теми, на кого воздействие продолжается?

– Этого я пока не знаю. – Она помедлила. – Данные по предыдущим экспедициям к маякам – я проверила – содержат необъяснённые аномалии в поведении экипажей. Небольшие. Которые никто не связывал с сигналами. Я свяжу. Но это займёт время, которого у меня… – Она не закончила. Дрейк понял сам.