Эдуард Сероусов – Тишина Праотцов (страница 2)
– Что это? – спросил он, указав на одно из утолщений.
– Не знаю. – Тамара сказала это автоматически, не отрываясь от экрана. – Строго говоря, я могу предположить три функциональные гипотезы, но без анализа внутренней структуры это будет… – Она замолчала, потом добавила: – Это будет предположение.
– Хорошо.
– Что хорошо?
– Что вы не говорите мне непроверенные гипотезы. – Дрейк вернулся в кресло. – Продолжайте.
Тамара Вей ему нравилась именно этим: она не торопилась с выводами. Другие учёные, которых он возил – за четыре года их прошло шестеро через «Кассини» – обожали делиться гипотезами, едва данные появлялись на экране. Тамара молчала до тех пор, пока у неё не было чего сказать. Иногда это злило коллег. Дрейка – нет.
В 16:40 пришёл ответ от Лины.
Дрейк получил уведомление на тактический наручный дисплей – стандартный пиксельный прямоугольник, текст «входящее сообщение, личный канал». Он встал, не торопясь, и снова спустился в каюту.
Лина Дрейк на экране выглядела немного уставшей – тёмные круги под глазами, волосы собраны так, как она их собирала в спешке, – но когда она заговорила, голос был тот, который он помнил: живой, слегка ироничный, с той специфической интонацией, которая возникала у неё, когда она собиралась сказать что-то важное в максимально случайной форме.
– Каэл. – Она смотрела в камеру прямо, не в сторону. Привычка учёного – привыкла к записывающим устройствам. – Кофе ещё не пришёл, но ты же знал, что он не придёт. Ты заказал его три недели назад через курьерскую службу Уллина. Это та же служба, которая доставляла пробы грунта из системы Проксима и потеряла контейнер на орбитальной платформе. Помнишь? Три месяца искали. – Короткая пауза. – Я напишу жалобу. Одну страницу, обещаю. – Она поправила что-то за кадром – судя по звуку, кружку с чем-то горячим. – Хорошо, слушай. Новости. У нас новый завлаб по нейроадаптации. Корнел Хаасс – ты не знаешь его, он с Европы, совершенно невозможный тип, который считает, что методика транскраниальной стимуляции устарела в две тысячи двести сорок третьем году. Мы с ним не согласились три раза за первую неделю. Я уже жду не дождусь четвёртого раза. – Она усмехнулась. Не широко – уголком рта. – У нас хороший биостатистик появился, молодой, только с Земли. Свежий взгляд. Я ему показала твои данные по нейрохимии перегрузок – он сказал, что выборка слишком мала для выводов. Правильно сказал. Можешь отдать ещё пятнадцать человек на анализ? Добровольно. Пусть меряют кортизол после манёвров.
За кадром что-то упало – мягко, пластик о пластик. Лина не отреагировала.
– У нас тут стало тихо на прошлой неделе. В хорошем смысле – меньше административных запросов из Содружества. Похоже, наконец перестали требовать ежеквартальные отчёты по протоколу «Б». Или забыли. Или протокол «Б» отменили, и никто не удосужился нам сообщить. Это вполне в духе Содружества.
Она взяла кружку и сделала глоток. Дрейк смотрел на экран. Это была Лина в движении – когда она думала, она не замирала, всегда что-то поправляла, переставляла, пила. Энергия, которая не умела остановиться.
– Слушай, ещё одно. Скорее всего, ничего. – Она переменила позу, наклонилась чуть ближе к камере. – У нас у половины станции появился странный звон в ушах. Тиннитус – но лёгкий, не болезненный. Медики говорят, инфразвуковой резонанс от нового генераторного блока, который поставили в прошлом месяце. Технический шум на границе восприятия. Возможно. Но мне интересно другое: интенсивность выше у тех, кто работает с аналитикой нового маяка – того, который ваш предыдущий экипаж нашёл три месяца назад в поясе Тесей-А. Маяк класса два, помнишь, ты мне про него рассказывал? – Она не стала ждать ответа – знала, что не может. – Вероятно, совпадение. Всё-таки генераторный блок мы поставили как раз тогда, когда получили новые данные по маяку. Корреляция не означает причинно-следственную связь. Это я говорю как учёный. Как человек – мне было бы интересно взглянуть на частотный состав сигнала нового маяка, который вы собираетесь изучать. Если не трудно, попроси Тамару прислать данные, когда получите. Я не хочу тебя пугать раньше времени. Просто… интересно.
Лина откинулась назад. Посмотрела в сторону – там было окно её кабинета, и за ним – звёздное пространство, которое снаружи всегда выглядело одинаково. Потом снова в камеру.
– Возвращайся. Приятного маяка.
Запись закончилась.
Дрейк сидел перед тёмным экраном минуту. Указательный палец правой руки лёг на край стола и несколько раз отстукал – несильно, почти неслышно. Он встал и поднялся на мостик.
В 19:10 «Кассини» вышел в точку ожидания.
Маяк был перед ними – семьдесят километров, и в этой близости он перестал быть точкой на экране и стал объектом. Три километра длины, синеватый отблеск на боках. Корпус – гладкий, слишком гладкий, как у вещей, которые умеют себя поддерживать. Дрейк видел такое и на других маяках: металлокерамика Праотцов умела самовосстанавливаться. Не быстро – за миллиарды лет. Но умела.
– Температура объекта, – сказал он.
– Три Кельвина выше фонового, – ответил Оро. – Равномерно по всей поверхности.
– Источник тепла?
– Неизвестен.
– Источник тепла, – повторил Дрейк, – не излучение.
Оро переключила сенсорный режим.
– Нейтринный поток – фоновый. Радиация – ниже порога. Гравитационные аномалии – на уровне погрешности. Что касается внутренних источников…
– На уровне погрешности – это не «нет», – сказал Дрейк. – Это «мы не знаем».
– Так точно.
Тамара от своей консоли что-то произнесла – негромко, не для всех. Дрейк расслышал только конец: «…не должно быть».
– Повторите громче.
Тамара обернулась. Первый раз за два часа она смотрела не на экран, а на капитана. У неё было лицо человека, который нашёл то, чего не ожидал, – и теперь проверяет собственные данные второй, третий, четвёртый раз, потому что данные не могут быть такими.
– Тепловая картина не должна быть равномерной, – сказала она. – Если источник тепла – остаточный распад ядерных материалов, то концентрация должна быть в ядре. Если – химические реакции, то в определённых зонах. Равномерный прогрев по всей поверхности… строго говоря… это как если бы объект имел внутреннюю систему терморегуляции. Активную.
– Все известные маяки имеют остаточную тепловую активность, – заметил Фош.
– Да. Остаточную. – Тамара повернулась обратно к экрану. – Эта – не остаточная.
Дрейк отметил факт и не стал задавать вопрос, который у всех был в голове.
– Стандартная процедура. Двое суток дистанционного наблюдения. Зонд – на третий день. Доктор Вей, жду первичный отчёт к завтрашнему утру.
– Разумеется. – Она снова забыла моргать.
Следующие два часа прошли тихо. «Кассини» висел в точке ожидания, и его сенсоры смотрели на маяк, а маяк ничего не делал – просто существовал в семидесяти километрах, старый на четыре миллиарда лет, тёплый без видимой причины, и синеватые отблески на его обшивке перемещались медленно, как облака над спящим континентом.
Дрейк пил кофе. Не тот, бразильский, который Лина ещё не получила, – корабельный, пережаренный, из термоса, который Таскер пополнял с молчаливой методичностью. Инженер Таскер вообще был методичным человеком – это Дрейку в нём нравилось. Пятьдесят три года, три войны, четыре корабля до «Кассини». Руки всегда в следах машинного масла, которое он, судя по всему, и не пытался смывать. Когда Таскер говорил о технических системах, у него был голос человека, который любит свою работу – не в розовом смысле, а в том, что он понимал её изнутри, как хирург понимает анатомию. Когда Таскер говорил о чём-то ещё, он говорил мало.
– Дельта-V на первые сутки наблюдения. – Дрейк поставил термос.
– Ноль, – сказал Таскер от инженерной консоли. Он не обернулся. – Корректирующие манёвры – плюс-минус два. Зависит от дрейфа позиции.
– Хорошо.
Таскер что-то себе пел – тихо, неразличимо, – и это значило, что он работает.
В 21:37 Фош, сменившийся с основной вахты, но не ушедший с мостика, поднял голову:
– Капитан, поверхность объекта. Аномалия на шестом секторе.
Дрейк поставил стакан.
На обзорном экране шестой сектор маяка – нижняя треть корпуса, ближайшая к плоскости астероидного пояса – начал меняться. Не так, чтобы это было заметно сразу: не вспышка, не движение. Скорее – смещение. Как если бы что-то под поверхностью переставило несколько деталей.
– Определить характер изменений, – сказал Дрейк.
– Не могу, – сказал Оро. – Активность в пределах погрешности. Но текстура поверхности изменилась. Микрорельеф.
– Там что-то движется? – спросил Фош. Потом сам же, не дожидаясь ответа: – Нет, не движется. Оно… раскрывается.
Дрейк видел это. В шестом секторе появились линии – прямые, аккуратные, слишком правильные для случайных трещин. Они расходились от центра, как лепестки. И в центре этого рисунка что-то начало двигаться. Медленно. Очень медленно, как веко открывающегося глаза.
– Это люк? – спросил кто-то из молодых операторов. Имя Дрейк вспомнил не сразу: Пиер, специалист по дистанционному зондированию, первая командировка.
– Это отсек хранения, – сказала Тамара. Голос у неё стал ровнее. – Я видела подобное на маяке в системе Ора. Другой масштаб, другое расположение, но тот же принцип. Там хранилось оборудование для технического обслуживания поверхности.