Эдуард Сероусов – Тишина Праотцов (страница 11)

Он понимал Каэла. Каэл никогда не принимал то, чего не понимал. Это была его сила и его слабость одновременно. Каэл рассчитывает, взвешивает, ищет число, которое даст ответ. А здесь числа заканчиваются там, где начинается что-то другое.

Мальк открыл глаза.

В углу его сознания – маленький, тихий, почти незаметный – жил вопрос, который он не задавал вслух. Который старательно не замечал уже две с половиной недели.

Почему семьдесят два часа – и необратимо?

Зов не давал боли. Не давал принуждения, которое было бы слышно как принуждение. Двенадцать тысяч восемьсот сорок семь цивилизаций вошли в субстрат добровольно. Но «добровольно» предполагало возможность отказа. Значит, кто-то мог отказаться. Почему тогда – необратимо? Почему Зов не предусматривает выбора вернуться?

Мальк не знал. Зов не давал ответа на этот вопрос. Просто – не давал, молчал именно здесь, именно в этой точке.

Он подавил вопрос. Не потому что боялся ответа. Потому что слишком много вещей нужно было сделать прямо сейчас, и философия подождёт.

– Капитан, – сказал его навигатор. Молодой, из Восходящих – принял Зов на «Аписе» неделю назад. – Готовы к манёвру.

– Курс?

– К позиции между «Кассини» и Маяком. Как договорились.

Мальк кивнул.

– Маневрируй.

Новый ответ Малька пришёл через двести двенадцать минут после отправки – почти три с половиной часа. Дрейк поднялся на мостик к этому времени, выпил ещё кофе, выслушал доклад Прата (двадцать один экспонированный, стабильно) и читал записи Тамары о архивах – не новые, старые, те, что она прислала раньше. Читал и думал.

– Открывай, – сказал он.

Мальк на экране. За его спиной – мостик «Тиресия», почти такой же, как мостик «Кассини». Те же корветы, та же архитектура. Другой корабль, другой капитан.

– Каэл. – Он помолчал. – Я не приду на ретранслятор без оружия. Не потому что хочу воевать. Потому что прийти без оружия в пространстве, где есть рой дронов и повреждённый корвет – самоубийство, и ты это знаешь. – Небольшая пауза, в которой читалось: не притворяйся. – Я знаю, что тебе приказали. Я слышу ретрансляторы – они передают открытый протокол, и команды, которые идут через них, не зашифрованы на том уровне, который не читается. Уничтожить объект любыми доступными средствами. – Он смотрел в камеру прямо. – Ты подтвердил.

Дрейк не двигался.

– Слушай меня, – сказал Мальк. Не командно, не просяще. Как человек, который говорит что-то важное и знает, что у него немного времени. – Тамара права: сигнал нейроактивен. Зов меняет восприятие – я не буду спорить. Но изменённое восприятие не значит неверное. Алкоголь меняет восприятие. Это не значит, что пьяный не видит пожара. Я видел то, что видел. Структура была когерентной до и после перехода – я проверял. – Пауза. – Они не злые. Они не нейтральные. Они – очень старые и очень одинокие, и то, что называется Зовом, – это не оружие. Это рефлекс. Как руки, которые тянутся к источнику тепла. Четыре миллиарда лет в темноте, Каэл. Четыре миллиарда лет, и первая разумная жизнь, которую они встретили – ушла в Маяк. Потом другая. Потом ещё. И каждый раз – они оставались. Ждали. – Он чуть наклонил голову. – Мне жаль Лину. Мне жаль тебя. Но она – там, и там ей хорошо, и там её не стирают и не ломают. Она просто – стала частью чего-то большего.

Дрейк слушал.

– Я знаю, что ты попытаешься. – Голос Малька стал чуть спокойнее – не холоднее, а устойчивее. Как человек, который перешёл от объяснения к констатации. – И я знаю каждый твой ход, Каэл. Я служил с тобой пять лет. Я знал твою тактику раньше, чем ты её выбирал – ты сам говорил, что я единственный человек, который тебя предсказывает. – Небольшая пауза. – А теперь я вижу на три хода дальше.

Запись закончилась.

Тишина на мостике. Оро смотрела в экран своей консоли. Фош медленно поворачивал стилус в пальцах – раз, два, три – не замечая. Тамара смотрела на Дрейка.

Он смотрел на тактическую схему.

На ней появилась новая метка – «Тиресий», которого раньше не было в зоне видимости, двигался. Медленно, уверенно, без манёвров, которые выдавали бы агрессию. По прямой линии. Дрейк проследил курс до логического конца.

Между «Кассини» и Маяком.

Прямо там, где единственный оставшийся прорыв имел хоть какой-то смысл.

– Фош, – сказал Дрейк. – Расчётное время выхода «Тиресия» в позицию.

Фош посмотрел.

– Восемнадцать часов. Восемнадцать. – Он поморгал. – При текущей тяге – плюс-минус сорок минут.

Дрейк кивнул. Встал.

– Таскер.

– Слушаю, – ответил интерком.

– Контур через восемнадцать часов?

– Через семнадцать, если не мешать.

– Не мешаю.

Он не сказал ничего больше. Прошёл к двери и остановился – ненадолго, три секунды – лицом к тактической схеме, где белая точка «Тиресия» медленно двигалась по прямой к позиции, от которой у него начало не хватать опций.

Сорен Мальк – тактик-интуит. Чувствовал противника. А теперь говорит, что видит на три хода дальше.

Дрейк помнил, как они разбирали старые военные задачи в учебных классах – давно, ещё до первых кораблей. Мальк тогда сказал: лучший ход – не тот, который ты рассчитал. Тот, который противник не ожидает, потому что ты сам его не ожидал.

Дрейк тогда ответил: ненадёжно. Слепые случайности.

Мальк: Нет. Твой противник знает твою логику. Единственный ход, который он не предсказывает – тот, который выходит за рамки твоей логики. Найди её край.

Они оба думали тогда, что это теория. Потом оба прожили это на практике. Пять лет плечо к плечу, и Дрейк каждый раз выигрывал именно потому, что Мальк читал его ходы – а значит, ему можно было намеренно сделать предсказуемый манёвр, когда нужно, чтобы противник сделал именно такой ответ.

Но Мальк знал это тоже.

Они оба знали тактику друг друга, как собственный почерк.

Дрейк вышел с мостика. Нужно было поспать хотя бы три часа, пока Таскер заканчивал контур и «Тиресий» выходил на позицию. Не потому что он хотел спать. Потому что через восемнадцать часов ему понадобится голова, которая работает правильно.

В каюте – холод и запах, который он уже убрал обратно в контейнер, но который ещё держался в воздухе. Дрейк лёг не раздеваясь, закрыл глаза.

Она просила передать, что с ней всё хорошо.

Он лежал и слушал гул вентиляции, который был одним и тем же уже три года, и думал о последнем сообщении Лины – не о том, что она сказала, а о том, как она выглядела, пока говорила. Волосы собраны в спешке, кружка горячего, усталость вокруг глаз. Живая. Конкретная. Та Лина, которую он знал.

Та, которая написала разберусь сама – и не разобралась, или разобралась, но иначе.

Он не знал, жалеет ли он, что не сказал ей: не разбирайся, уходи оттуда. Потому что даже если бы сказал – она, может быть, не ушла бы. Лина не уходила от интересного. И Зов для неё – человека, который изучал нейроадаптацию, нейрохимию перегрузок, реакции мозга на нестандартные стимулы – был бы интересным.

Он знал её достаточно, чтобы понять: она не могла не остаться.

И он знал её достаточно, чтобы понять: то, что она теперь говорит голосом Малька, – с ней всё хорошо – может быть правдой. А может быть – словами системы, которая нашла правильные слова для этого конкретного человека.

Это был вопрос, у которого не было ответа. Он убрал его на место – туда, где держал все вопросы без ответов, – и закрыл глаза плотнее.

Три часа.

Потом – Сорен Мальк на позиции между «Кассини» и Маяком, семьдесят восемь дней до фронта Зова на Новой Женеве, обходной контур на тридцать процентов второго двигателя, и задача, у которой не хватает ресурсов ни на одно решение.

Он заснул на восемнадцатой минуте. Снов не было – или были, но он их не запомнил.

Глава 5. Раскол

Корвет «Кассини». День 5 – День 10.

На пятый день Таскер положил перед Дрейком список.

Не распечатку – он принёс планшет и положил его на стол в командирской каюте с видом человека, который хочет, чтобы другой человек сам прочитал и сам сделал выводы, без лишних слов. Это был способ Таскера сообщать плохие новости: дать данные и отступить на шаг.

Дрейк прочитал.

Двенадцать имён. Напротив каждого – краткая медицинская пометка. «Фаза 1, тиннитус, без нарушений работоспособности». «Фаза 1, нарушения сна, без нарушений работоспособности». «Фаза 1–2, слуховые паттерны, ограниченная работоспособность». Прат проставил даты начала симптомов – у большинства первые признаки начались на третий день, у некоторых – раньше.

В самом конце списка, отчёркнутые горизонтальной линией, стояли два имени. Без пометок.

– Кто эти двое? – спросил Дрейк.

– Оператор связи второго класса Ним и механик третьего класса Ваас. – Таскер говорил ровно. – Они отказались носить экранирующие шлемы. Ним сказал, что шлем мешает сосредоточиться. Ваас сказал, что у него от шлема болит шея. – Короткая пауза. – Прат говорит, оба уже на фазе 2. Слышат голоса.

Дрейк смотрел на два имени.