Эдуард Сероусов – Тишина Праотцов (страница 12)

Экранирующие шлемы выдали три дня назад – после того как Прат подтвердил связь между временем экспозиции и глубиной воздействия Зова. Шлемы были не абсолютной защитой – свинцовая вставка в подкладке снижала электромагнитную проницаемость, дополнительный слой алюминиевой фольги в боковых панелях давал частичную клетку Фарадея. Тамара честно сказала: «Строго говоря, мы не знаем, сколько это помогает». Таскер честно сказал: «Лучше, чем ничего». Прат распределил шлемы по экипажу, провёл инструктаж, записал в журнал.

Ним и Ваас не носили шлемы.

– Они понимают, что происходит? – спросил Дрейк.

– Ним сказал, что всё под контролем. – Таскер сдвинул планшет. – Ваас сказал: «Я слышу что-то, и это не опасно, это просто другое». – Небольшая пауза. – Оба работоспособны. Оба выполняют приказы. Пока.

Дрейк встал.

– Где они сейчас?

– Ним – на вахте, связной отсек. Ваас – в машинном отделении.

– Поднимись к Ниму. Я – к Ваасу.

Механик Ваас был молодым – двадцать два или двадцать три, Дрейк проверял личное дело два дня назад. Из системы Кеплер, третий год службы. Плотный, с теми руками, которые появляются у людей, работающих с тяжёлым оборудованием – широкие ладони, въевшаяся в кожу ладоней чернота машинного масла, которая не отмывается полностью. Хороший механик, по отзывам Таскера – аккуратный, надёжный.

Ваас стоял у открытой панели в кормовом машинном отделении и что-то проверял – медленно, без видимой спешки, с тем рассеянным видом, который бывает, когда человек делает привычное дело, думая о чём-то другом.

– Ваас, – сказал Дрейк.

Ваас обернулся. Дрейк смотрел на него. Шлема не было – это он заметил сразу, ещё с порога. Кроме этого – всё обычное: спокойное лицо, прямой взгляд, никаких признаков нарушенной координации или речи.

– Капитан, – сказал Ваас ровно.

– Ты знаешь, зачем я пришёл.

– Из-за шлема.

– Да.

Ваас опустил инструмент. Не нервно – просто отложил на полку, потому что руки стали свободнее.

– Капитан, я не снимаю его специально. Я просто… – Он остановился. – Мне лучше без него. Я слышу лучше. Понимаю лучше.

– Что ты слышишь?

– Это сложно объяснить. Не голоса – не как с людьми разговариваешь. Как… структуру. Паттерн. – Ваас посмотрел на какую-то точку за плечом Дрейка – не в пространство, а будто прислушиваясь. – Знаете, когда вы с детства чувствуете, что работает, а что нет – по звуку, по вибрации? Вот так. Только это не машины.

– Это Зов, – сказал Дрейк.

– Да, наверное. – Ваас пожал плечами. – Но это не страшно, капитан. Это… интересно.

Дрейк смотрел на него. Двадцать два года. Хороший механик. Трезвый взгляд, связная речь, нет нарушений движений. Всё совершенно нормально – кроме того, что мозг у него сейчас медленно перестраивается, и через двадцать с чем-то часов без шлема этот процесс может стать необратимым.

– Ваас, – сказал Дрейк. Тихо. – Надень шлем.

– Капитан, я справляюсь с работой. Посмотрите на мои показатели за сегодня —

– Это не просьба.

Ваас посмотрел на него. Что-то в его лице изменилось – не упрямство, не агрессия. Что-то вроде сожаления, как если бы человек понимал, что ему сейчас придётся сделать то, чего он делать не хочет.

– Хорошо, – сказал он. – Хорошо.

Он взял шлем с крючка – был там всё это время, просто висел – и надел. Застегнул нижнюю застёжку. Посмотрел на Дрейка.

– Капитан. Можно вопрос?

– Да.

– Если Мальк прав – если там действительно ничего плохого нет – зачем мы защищаемся?

Дрейк смотрел на него. Двадцать два года, хороший механик, шлем надет, вопрос задан прямо и без злого умысла. Просто вопрос.

– Потому что у двух миллионов человек на Новой Женеве не было выбора, – сказал Дрейк. – Им его не предложили.

Ваас кивнул медленно. Может быть, понял. Может быть, принял к сведению, что капитан сказал то, что сказал.

Дрейк вышел из машинного отделения и столкнулся с Таскером в коридоре.

– Ним? – спросил Дрейк.

– Надел, – сказал Таскер. – После десяти минут разговора. – Пауза. – Ним спросил, не собирается ли капитан ограничить перемещение тех, кто под воздействием.

– Нет. Пока работоспособны – работают.

– Понял, – сказал Таскер. Помолчал. – Каэл. Это не последний раз.

– Знаю.

– Список будет расти. – Он сказал это без интонации, как говорят о неизбежном. – Даже со шлемами – частичная защита. Долго не продержимся.

Дрейк знал. Математика была простой: сто сорок семь человек, восемьдесят пять дней, Зов, который усиливается по мере активации ретрансляторов. Даже при ста процентах соблюдения режима шлемов – Тамара оценивала вероятность полного предотвращения воздействия как «неопределённую, строго говоря».

– Мне нужны все работоспособные на ближайшие двое суток, – сказал Дрейк. – Потом – пересмотрим.

Тамара ждала его в лаборатории.

Она явно ждала – стояла у двери, а не сидела за консолью, что для неё было необычно. Значит, не могла сосредоточиться на данных и переключилась на ожидание, что хуже.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказала она.

– Слушаю.

– Не здесь. – Она обернулась в лабораторию – голограмма вращалась, данные светились, всё работало. – Там.

Дрейк вошёл. Сел – она предпочитала разговоры, при которых обе стороны сидят, это он уже знал. Тамара закрыла дверь и встала у стола, не садясь. Значит, предпочтение поменялось под давлением того, о чём хотела сказать.

– Я изучала архивы ещё двое суток, – сказала она. – Систематически. Не финальные блоки – средние. Историю цивилизаций в период, предшествующий принятию Зова.

– Что нашли?

– Паттерн. Устойчивый, воспроизводимый. – Она взяла стилус – не для работы, просто держала. – В каждом случае: обнаружение Маяка, первые несколько дней – научный восторг, пауза, потом – быстрый раскол цивилизации на тех, кто принимает Зов, и тех, кто сопротивляется. Среднее время от обнаружения до раскола – семь-десять дней. – Пауза. – Мы на шестом.

– Это не новость, Тамара.

– Нет. Новость – другое. Среднее время от раскола до полного принятия – сто двадцать дней. – Она смотрела на него. – Человечество – на шестом. У нас восемьдесят пять по Новой Женеве. Математика говорит, что мы раньше чем за сто двадцать.

– Потому что у нас есть оружие.

– Потому что у нас есть оружие, – согласилась она. – И потому что у нас – задержка связи, военные корветы, приказ на уничтожение. – Она положила стилус. – Каэл. Я хочу сказать вам кое-что неудобное. Как учёный. Не как член экипажа.

– Говорите.

– Если мы уничтожим Маяк, – сказала Тамара, – мы уничтожим не пустое здание. Двенадцать тысяч восемьсот сорок семь цивилизаций – живых, в субстрате. Я не знаю, что такое «жить в субстрате» с точки зрения квалиа – может быть, это не то, что мы назвали бы жизнью. Может быть – то самое. Но структурно: это сознания. – Она помолчала. – Строго говоря, если мы уничтожим Маяк – это будет крупнейший акт уничтожения разумной жизни в известной истории. По любым меркам. По любым этическим системам, которые я знаю.

– Альтернатива, – сказал Дрейк. – Два миллиона человек на Новой Женеве без выбора.

– Знаю. – Она не отвела взгляд. – Я не говорю «не стреляйте». Я говорю: перед тем как стрелять – нам нужно войти. Изучить энергоузел. Понять, есть ли способ остановить Зов, не уничтожая субстрат. Девяносто дней – достаточно, если начать сейчас.

– У нас нет девяноста дней.

– Восемьдесят пять.

– У нас нет восьмидесяти пяти. – Дрейк смотрел на неё. – «Тиресий» стоит между нами и Маяком. Рой – вокруг Маяка. Прорыв к Маяку займёт не один день. Само исследование – недели. Если что-то пойдёт не так – и пойдёт, это всегда так – у нас не будет времени на исправление. – Пауза. – У двух миллионов человек на Новой Женеве нет времени, пока мы ищем решение, которое удовлетворит все стороны.

Тамара молчала.