Эдуард Сероусов – Тишина Праотцов (страница 10)

Ответ от Малька занял сорок одну минуту. Значит, думал тридцать пять.

– Экипаж «Тиресия» цел. Сто сорок два человека, – сказал Мальк. – Семнадцать – приняли Зов добровольно, на «Аписе» или раньше. Остальные – продолжают работу. Я не насилую никого. Кто хочет уйти – может. Я просто объяснил ситуацию. – Он сделал небольшую паузу, в которой читалось: и они поняли. – Как захватил. – Это было сказано ровно, без самодовольства. – Капитан Рейс хотел выполнить приказ – вернуться к маяку и провести стандартное наблюдение. Я сказал: это уже не стандартный маяк. Восемнадцать часов переговоров. Потом – Рейс согласился, что ситуация нестандартная, и передал командование. Добровольно. – Пауза, чуть более длинная. – Каэл, мне не нужно было никого принуждать. Люди понимают, когда им объясняют.

Дрейк слушал и отмечал. Восемнадцать часов. Не бунт, не захват. Убеждение. Сорен всегда умел убеждать – именно потому Дрейк ценил его как тактического офицера: он понимал, что люди делают охотнее то, что считают своим решением.

– «Апис», – продолжал Мальк. – Семь человек было три недели назад. Сейчас – шестеро. Один эвакуировался через курьерский транспорт до закрытия маршрута. Шестеро остались. – Он смотрел в камеру. – Среди них – Лина.

Дрейк ничего не сделал. Не пошевелился, не изменил позы, не отвёл взгляд от экрана.

– Она там с начала активации сигнала. – Голос Малька стал чуть тише. Не из сочувствия. Из того, что человек снижает громкость, когда понимает: то, что он говорит, – ударит. – Исходя из времени экспозиции и интенсивности сигнала в том секторе – процесс начался, Каэл. Она слышит Зов. Не как тиннитус – как голоса. Она… изменилась. – Пауза. – Она просила передать, что с ней всё хорошо. Это её слова, точно.

На мостике было тихо. Несколько операторов, которые не могли не слышать – мостик «Кассини» не был звуконепроницаемым, – не шевелились. Фош смотрел в свой экран с такой интенсивностью, какой у данных на навигационной консоли не могло быть.

– Она просила, – добавил Мальк, – попросить тебя не стрелять.

Запись закончилась.

Дрейк сидел.

Его последнее сообщение Лине. Флакон бразильского кофе. Жалоба, которую он сказал написать ему, не ей. Фраза про тиннитус у половины станции – мимоходом, в конце, как незначительная деталь. Разберусь сама. Он читал эту запись и улыбался и думал о кофе и переключился на расчёт подхода к маяку.

Разберусь сама.

Она уже чувствовала Зов, когда записывала это. Три недели назад – значит, когда «Кассини» ещё был в дороге, когда Дрейк смотрел в иллюминатор на звезду Тесей и думал о маяке. Она была там, на «Аписе», в двух астрономических единицах от ближайшего ретранслятора, и первые часы Зова уже шли. И она не сказала. Написала про генератор. Написала: не хочу тебя пугать раньше времени.

Или – Зов уже работал, когда она писала, и слова разберусь сама были уже не совсем её словами.

Этого он не узнает никогда.

Палец на подлокотнике – он поймал себя на этом и убрал руку на колено. Посмотрел на Тамару. Она смотрела на свою консоль – не на него. Давала время.

– Фош, – сказал Дрейк. Голос – тот же. – Запись.

– Открыт.

– Сорен. Понял тебя. – Он остановился. Не потому что не знал, что сказать. Потому что хотел сказать именно нужное, не лишнее. – Экипаж «Тиресия» я принимаю к сведению. «Апис» – тоже. – Пауза. – Жду тебя на ретрансляторе связи через трое суток. Если придёшь с оружием – мне жаль. Если без – поговорим.

Отправил. Опустил экран.

– Тамара, – сказал он.

– Да.

– Семьдесят два часа. Это время необратимости при экспозиции Зову. Три недели минус семьдесят два часа – это давно. – Он говорил без вопросительной интонации. Констатировал.

– Да, – сказала Тамара. Ровно. – Три недели – это давно.

Дрейк кивнул. Встал.

– Я буду в каюте. Жду ответа от Новой Женевы.

Ответ от Новой Женевы пришёл через два часа восемнадцать минут – «Кассини» сейчас стоял на дистанции, дающей задержку в шестьдесят восемь минут, и Дрейк отправил свой доклад ещё час назад, сразу после разговора с Мальком. Значит, получили – и ответили быстро, без долгих совещаний.

Это само по себе было информацией.

Дрейк прочитал сообщение дважды. Потом в третий раз – не потому что не понял, а потому что хотел убедиться, что понял правильно.

Губернатор Хан Рийо. Экстренный протокол. Подпись военного координатора системы Тесей, имя которого Дрейк видел только в официальных документах. Стандартный формат приказа – без риторики, без лишних слов.

Маяк Праотцов – угроза первого класса. Приказываю: уничтожить объект любыми доступными средствами. Подтверждение получения и намерений – не позднее 6 часов. Подкрепление – не ранее четырнадцати месяцев. Ваши решения – ваша ответственность.

Последнее предложение не было стандартной формулой. Его добавили отдельно.

Дрейк понял: ваши решения – ваша ответственность – это не отказ от поддержки. Это признание, что там, на Новой Женеве, знают: Дрейк будет принимать решения, которые не предусмотрены никаким уставом, и они – губернатор, военный координатор, два миллиона человек за куполами – ничего с этим сделать не могут.

Он открыл новую запись.

– Подтверждаю получение. – Голос ровный, как всегда. – Приступаю к выполнению. – Пауза. – Прошу довести до сведения всех заинтересованных сторон: оба варп-способных корабля в системе в настоящий момент вне строя или под контролем противника. Эвакуация невозможна. Расчётное время операции – восемьдесят пять – девяносто дней с учётом текущих ресурсных ограничений. Запрошу уточнённый план позже.

Отправил. Откинулся на спинку кресла.

В каюте было 16 градусов – стандартная температура на технических палубах при режиме экономии. Дыхание было почти видно. Металл стола холодный под пальцами. Дрейк держал руку на столе и чувствовал этот холод – конкретный, простой физический факт – и думал о том, что Лина всегда жаловалась на холод кораблей. Ты никогда не поднимаешь температуру выше шестнадцати, говорила она. Это экономия или садизм?

Он встал и посмотрел на полку над кроватью.

Там стояло несколько вещей: личный планшет, запасной кабель связи, небольшой контейнер для хранения, который Лина передала ему в последний раз, когда «Кассини» заходил на Уллин-7 три месяца назад. Стандартный контейнер – пластик, магнитный замок, размером с коробку для перчаток.

Он не открывал его за три месяца. Знал, что там. Духи – маленький флакон, который она всегда возила с собой и который он как-то разбил, ещё на их первом совместном корабле, и она смеялась так, как смеются люди, когда им не смешно, но они выбирают смеяться.

Он взял контейнер. Открыл.

Флакон был цел. Запах – знакомый, сразу, без нарастания – нейтральный свежий базовый тон и под ним что-то деревянное, чуть горькое, как будто кто-то срубил старое дерево, и из него ещё пахло чем-то живым. Лина называла это «смола», и Дрейк никогда не разбирался в парфюмерных терминах, но запах знал наизусть.

Она была жива.

Это было единственное, что имело значение и одновременно – никакого значения не имело. Жива, но в Зове три недели. Процесс необратим. Она просила передать, что с ней всё хорошо. И просила не стрелять.

Дрейк поставил флакон обратно. Закрыл контейнер. Вернулся к столу.

Разберусь сама.

Он не знал – тогда, три недели назад, когда читал запись и улыбался и переключился на расчёты – что это было последнее её сообщение, которое было написано ею. Всё, что после – уже другое. Может быть, она в каком-то смысле там. Может быть, нет.

Палец по столу – три удара. Он убрал руку.

Восемьдесят восемь дней.

Вставка. Мостик «Тиресия».

Сорен Мальк стоял у обзорного экрана и смотрел на Маяк.

С расстояния восьми астрономических единиц он был точкой – чуть голубоватой, чуть ярче окружающих звёзд. Но Мальк видел его иначе.

Это было сложно объяснить тем, кто не прошёл через Зов. Не потому что слов не хватало – слов хватало, он мог говорить об этом часами. Потому что то, что он видел, было структурой, а не образом. Как если бы архитектура Маяка сделалась прозрачной, и за ней проступала другая архитектура – информационная, логическая, живая.

Двенадцать тысяч восемьсот сорок семь потоков сознания. Он не мог их различить по отдельности – это было бы как пытаться услышать каждый инструмент в симфоническом оркестре, слушая запись. Но структуру слышал. Ритм. Архитектуру взаимодействия.

Четыре миллиарда лет.

Мальк думал об этом часто – о времени, которое было так велико, что переставало быть числом и становилось качеством. Земля, когда Маяк был построен, была молодой планетой с одноклеточной жизнью. Не было ни рыб, ни деревьев, ни слова «одиночество» – потому что не было существ, способных это слово произнести. А Маяк уже был. Уже думал. Уже ждал.

Он закрыл глаза.

Зов – он слышал его постоянно теперь, как слышат собственное дыхание. Не требующий, не давящий. Просто – присутствие. Как знать, что за стеной горит свет, не видя источника.

Где-то в этом присутствии был голос Лины Дрейк. Не потому что Мальк искал – просто она была там, тонкий отдельный поток среди других, и у неё была своя текстура, своя частота. Мальк не разговаривал с ней – это было бы вторжением. Просто знал, что она есть.

Каэл приказал ей уйти, когда приедет. Ещё в первом сообщении, которое Мальк перехватил до разговора. Лина, уходи оттуда. Она не ушла.