Эдуард Сероусов – Свой ноль (страница 3)
— Поздняку особенно?
— Поздняку особенно. Он добрый, он сразу к Лаврентьеву.
— Понял.
Артур ушёл к себе в угол. Вера осталась перед мониторами. Чёрная линия, которой больше не было на экране, осталась у неё перед глазами. Линия была ровная, спокойная, упорная. Никакой драмы. Никакого «вдруг». Сидела четырнадцать с половиной метров выше ноля и не сходила.
Вере вспомнилось, как в две тысячи двадцать первом она писала отчёт по диссертации, в котором обнаружила в данных одного из тогдашних спутников ГЛОНАСС странность по высотам — миллиметровый дрейф, не объяснимый известными ей моделями. Полтора месяца Вера билась над этим дрейфом, перепроверяла, считала и пересчитывала. В итоге выяснилось, что в одной из служебных программ при пересчёте координат был перепутан порядок матриц поворота. Ошибка стоила ей полутора месяцев и одной седой пряди. На защите диссертации научный руководитель спросил: «Что вы вынесли из этой истории?» Она тогда ответила: «Что виновата программа, а не природа.» Руководитель кивнул и сказал: «Это вы только теперь так говорите. До тех пор, пока вы не нашли матрицу, вы думали обратное.»
Вера думала про эти слова сейчас. Программа? Природа? Программа.
И всё-таки.
Она открыла внутреннюю переписку. В лаборатории кво шла отдельная закрытая тема, где обсуждались все нештатные сходимости. Она нашла письмо Артура от прошлого вторника — там, где он впервые написал «скаттер плывёт». Под письмом было два ответа. Первый — Поздняка из эфемеридного: «Артур, ты приведение делаешь? Делай приведение». Второй — самого Артура: «Делаю. Делается». На этом тогда закрыли. Вера тогда сама прочла письмо краем глаза, отметила про себя, и забыла. У неё была командировка в Юрьев-Польский на наземный калибровочный пункт, потом — двенадцатый «Перун» в Плесецке, и всё это неделю заслонило.
Сейчас она вернулась к этому письму. Перечитала. Поняла — нет, скаттер тогда плыл уже три недели. Артур писал в первый раз. Просто никто, в том числе она, не отнеслись всерьёз. И «Менделеев» тоже не отнёсся.
Вера встала, прошла на кухню. Налила в кружку кипятка из электрочайника, бросила пакетик «Гринфилд». Кружка была её собственная, с надписью «Аэрокосмические измерения, 2019, Звенигород» — память от семинара, на который её послали девять лет назад, когда она была ещё младшим научным. Кружка пережила два переезда лаборатории и одну её попытку выкинуть к чёрту весь институт.
У окна, у подоконника, на котором лежала жёлтая папка с бумажными распечатками, стоял Поздняк и ел йогурт ложкой из стакана. Поздняку было тридцать четыре, он был светловолосый, рослый, чуть полноватый, в свитере с растянутым воротом. Он работал в эфемеридном отделе уже шесть лет, считался добросовестным и негениальным, на семинарах задавал вопросы ровно те, которые от него ждали. Раз в полгода у него случался запой, после которого он на неделю исчезал, и Лаврентьев его покрывал; за это Поздняк был Лаврентьеву предан, как сторожевой пёс при чужой будке.
— Глебовна, — сказал он. — Слышал, в Плесецке была минус двадцать два?
— Минус двадцать два с ветром.
— У меня брат в Северодвинске, тоже жалуется. Говорит, в этом ноябре ещё ничего, в позапрошлом было минус двадцать восемь. — Он помолчал, поелозил ложкой по дну стакана. — Глебовна, а у Артура там что-то по двенадцатой эпохе?
— Какое там «что-то»?
— Ну, скаттер он писал. Я ему отвечал — приведение делай. Он ответил, что делает. Не закрылось, что ли?
— Закрылось. Просто график у него не сходится с прошлого месяца, мы добиваем.
— А я вот думаю, — Поздняк постучал пустой ложкой по стенке стакана, — у нас в эфемеридном такая же штука была в прошлом году, когда Менделеева подключали. Помните, у нас три недели всё плыло, потом выяснилось, что он коэффициенты приливной деформации брал в старой версии. Поправили, и встало.
— Помню, — сказала Вера. На самом деле она помнила другое: в эфемеридном тогда на трое суток встал расчёт, и Поздняк сначала во всём винил институтский кластер, потом Менделеева, и только на четвёртый день признал, что не обновил коэффициенты сам. — Я учту, спасибо.
— Если что — обращайся. Я в эту тему влез по-нормальному.
— Хорошо.
— Артур, — Поздняк понизил голос, будто Артур был рядом, хотя его не было, — он мне нравится, но он же ещё мальчик. Он у вас один в кво по молодёжи. Может, ему сложно, и он не говорит. Я бы заглянул, поговорил по-доброму.
— Не надо, Дима. Я сама с ним поговорю.
— Ну как скажешь.
Поздняк допил йогурт, выкинул стакан. Мимоходом тронул её локоть — лёгкое, доброжелательное прикосновение, после которого Вера отчётливо поняла, что молчать ему никак нельзя. Поздняк улыбнулся ей по-детски, открыто, и вышел.
В кухню зашёл Лаврентьев.
— Глебовна, ты здесь? Поедешь в Полонского после обеда? У нас секционное по двенадцатому.
— Поеду.
— Ну вот и хорошо. Поздняка возьму с собой. Пусть мальчик видит начальство.
— Игорь Витальевич, — сказала Вера. Она держала кружку у груди, как щит. — У нас по двенадцатой эпохе скаттер.
— Ну плывёт. У нас всегда что-нибудь плывёт.
— Не миллиметровый. Четырнадцать.
— Сантиметров?
— Метров.
Лаврентьев смотрел на неё с полминуты. Потом ровным голосом сказал:
— Сходимся в три, я тебе слово даю, разберёмся. До трёх занимайся своим делом и Полонскому ничего не говори.
— Хорошо.
— И Артуру скажи, чтобы помолчал.
— Уже сказала.
— Поздняк к тебе тут не подходил?
— Подходил. Спрашивал про скаттер.
— Что ты ему?
— Сказала «график не сходится».
— Молодец. — Лаврентьев прищурился. — Я с ним сегодня сам поговорю по-другому. Чтобы в следующие две недели у него своих гипотез не возникло.
Он развернулся и ушёл. Вера допила чай. Потом ещё минут двадцать стояла в коридоре, у окна, и смотрела на двор. Во дворе шёл мелкий мокрый снег — третий ноябрь, когда снег ложился позже обычного, — на полпути к земле обращавшийся в дождь. Двое из подвальной службы катили на тележке какой-то ящик, обвязанный плёнкой. Ящик был серый, ничем не примечательный. На плёнке — бумажка с номером накладной. Они катили его к боковой двери серверной. Вера смотрела на этот ящик и думала, что в нём, возможно, лежит новая железка для их же кво — какой-нибудь маршрутизатор, или резервный накопитель, или нейропроцессорная плата для бесперебойника. Эту железку поставят в стойку, она будет работать пять лет, потом её спишут, и катить её будут уже эти же двое из подвальной службы — но в обратную сторону, на свалку. Между этими двумя тележками — пять лет работы и три или четыре триллиона измерений, обработанных ею, Верой, и Артуром, и теми, кто будет здесь после них. Каждое измерение — с точностью до пяти сантиметров. Каждое — на четырнадцать метров неправильно. Или каждое — на четырнадцать метров правильно, а весь мир — не туда.
Она вернулась в кабинет, села за стол. На свежей закладке во внутренней почте лежало уведомление: ночной обзор отраслевой ленты, который ей готовил Менделеев каждый понедельник к десяти утра. Сегодня в обзоре первой строкой стояла странная новость, на которую Менделеев поставил флажок «низкий приоритет, для сведения». Заголовок был такой: «„Чанъэ-9“: расхождение в финальной фазе выхода на окололунную орбиту, миссия скорректирована вручную». Под заголовком — четыре строчки китайско-английского пресс-релиза CNSA. «При выполнении манёвра выхода на эллиптическую опорную орбиту ИСЛ зафиксировано расхождение прогнозируемой и фактической геоцентрической позиции на величину тысяча двести метров, превышающую расчётную трёхсигму. Манёвр выполнен по резервной баллистике с использованием ручного целеуказания. Аппарат на штатной орбите. Причина расхождения уточняется». Внизу — сухой комментарий аналитического агрегатора: «Техническое отклонение, нештатная ситуация уровня А-2. Не первая за последние тридцать шесть месяцев». И ссылка на список — три случая за три года, два из них с европейскими и индийским аппаратами, один с американским. Все списанные на «флуктуации эфемерид» и «неучтённые приливные эффекты».
Тысяча двести метров на лунном расстоянии. Если эту тысячу разложить по корню пути, получалось, что в начальном условии стояла ошибка порядка пары миллиметров в секунду по скорости. Что соответствует — она прикинула в уме, не вставая, — расхождению в начальной координате метров десять-пятнадцать.
Вера посмотрела на закладку. Потом — на закрытое окно, в котором не было больше графика, но за которым в её голове всё та же чёрная линия стояла на четырнадцати с половиной метрах. Совпадение, конечно. Совпадение раз. Совпадение два — это уже система. Совпадение три — это уже не совпадение.
Она открыла второе окно, нашла индекс ArXiv по геодезии за последний квартал, фильтр «ITRF / geocenter / discrepancy», добавила в подписку. Менделеев, ласково и услужливо, тут же предложил ей сводку из шести препринтов; пять — рутинные, шестой — ноябрьский, из Чжэцзянского университета, в соавторстве со Шэшаньской обсерваторией, под безупречно нейтральным заголовком «On the formal stability of geocenter realization in the era of regional reference networks». Авторы — Чжэн Ц., Лю В., Ли Чж. У Веры был тёплый, ровный знакомый по конференциям именно с третьим, Ли Чжаньхуном. Аннотация начиналась с фразы: «We discuss a hypothetical scenario in which a regional reference network operating with high precision would diverge systematically from ITRF».